На простор - Степан Хусейнович Александрович

class="p">Мария Дмитриевна чувствовала себя плохо. В июле, ког­да на всех особенно сказывался ташкентский зной, она едва-едва держалась на ногах. Болезнь усугублялась упад­ком духа. Как-то еще раньше она словно невпопад сказала:

— Костусь, ты же не обижай Михася, когда будешь жить с другой...

— Что-что? Как это тебя понимать, Маруся? А куда же ты, моя дорогая, денешься? — стал допытываться Константин Михайлович.

— Ладно, не будем об этом,— перевела Мария Дмит­риевна разговор на другое.

Чтобы не растравлять душу жене и себе, он отступился. Да все ясно и так: у Марии Дмитриевны были слабые легкие.

Не радовали и сообщения с фронтов: тяжелые бон тли на юге. Враг захватил Керченский полуостров, Сева­стополь и Ростов, советские войска вынуждены были оста­вить Донбасс и Северный Кавказ, под Сталинградом фашисты рвались к Волге.

По всему по этому пришлось отложить переезд в Клязь­му, запланированный сначала на осень. Тем более что жара пошла на спад: дни становились короче, ночь — прохладнее и длиннее. Теперь можно было жить и в Ташкенте, ждать перемен на фронте к лучшему.

В августе приехал гость. Это был Петрусь Бровка, по­сланный из Москвы посмотреть, как устроился в Ташкен­те дядька Колас, чем ему можно и нужно помочь, чтобы он не знал помех в творческой работе. Константин Михай­лович был рад сверх всякой меры. Петрусь Бровка был в Москве, когда хоронили Янку Купалу, и мог рассказать о трагическом событии.

Когда они собрались пойти знакомиться с Ташкентом, Мария Дмитриевна настояла, чтобы гость снял армейскую форму и надел костюм Константина Михайловича. Долго ходили по городу, говорили о родине, о дорогих обоим местах, перебрали всех друзей и знакомых. Когда вечером возвратились домой, обмундирование Бровки лежало чис­тым и выглаженным — Мария Дмитриевна позаботилась.

Спустя какое-то время порадовал Мицкевичей Михась Лыньков: прислал в письме обыкновенный василек. Обык­новенный, да не совсем — это был василек с родной бело­русской земли. Партизаны прислали его в Москву, а отту­да синий цветок попал в далекий Ташкент, чтобы согреть сердца Константина Михайловича и его семьи.

Наконец наступил долгожданный перелом на фронте, славная победа под Сталинградом, за зиму наши войска на Дону и Северном Кавказе продвинулись далеко вперед. Наступление продолжалось и летом, и осенью. Стреми­тельно шло освобождение Украины, советские войска были близки к тому, чтобы вступить на белорусскую землю.

Но переезд в Клязьму опять задерживался: Михась заканчивал десятый класс. Потом, в июне 1943-го, заболела Мария Дмитриевна. «Сдала, осунулась, ослабела»,— сообщает Константин Михайлович в письме Михасю Лынькову. Опять пневмония. В дневнике Якуба Коласа появ­ляется запись: «Моя Маруся совсем плоха. Боже мой!.. Неужели не привезу ее домой в Белоруссию?..»

Пускаться по жаре в долгую дорогу Марии Дмитриевне после болезни было нельзя. Решили пока податься в горы, на Чимган. Отдохнуть там немного, набраться сил и после этого уже — в далекое и желанное путешествие к родному порогу.

В горы собирались долго, не ладилось то с путевкой, то с транспортом. Наконец добрались до хваленого места и вздохнули полной грудью. Чимган — это величественная и могучая гора, вершина которой скрыта тучами и снегом, пониже — скалистые кручи и каменные столпы, над ними парит одинокий беркут-крылан. Он владыка этих гор, до­лин, шумливых речек и водопадов.

Тишина, чистый горный воздух, настоянный на каких-то целебных травах и спокойной синеве. Под сенью орехо­вого дерева — домик, в нем три комнатки и просторная веранда, где чуть слышно повевает свежий ветерок, который, кажется, баюкает тишину и приносит прохладу. Живи и ра­дуйся. Днем рассматривай горы, а как стемнеет, считай звезды и дыши вволю. Когда приспособились к этой кислородной роскоши, у всех появились аппетит и сон. Даже Мария Дмитриевна и та повеселела.

Пока сидели в Чимгане, в сводках стали упоминать­ся Гомельское, Могилевское и Витебское направления. Взят первый белорусский районный городок Хотимск, потом Климовичи, Чериков, Мстиславль. Оставаться в Таш­кенте было невмоготу, и 8 ноября 1943 года Мицкевичи были в Клязьме.

На новом месте предстояло устраиваться, обживаться. Но к чему хлопоты, если скоро можно будет ехать домой, в Минск! Освобожден Киев, освобожден первый белорус­ский областной центр — Гомель. Туда переехали некото­рые члены правительства.

Михась поступил в Московский авиационный инсти­тут. Данила давно уж обосновался в Москве. А сколько и чего там нужно им двоим с Марией Дмитриевной?! Одно бесконечно тревожило и Константина Михайловича, и Данилу с Михасем — это здоровье матери.

Зима прошла без новых тревог. В марте 1944 года Кон­стантин Михайлович ездил в Ново-Белицу, пригород Го­меля, где проходила сессия Верховного Совета республики. Радостно было встретиться с родной землей, со знакомыми, но душа болела: все вокруг было уничтожено, сожжено, разрушено. Даже лес страшно пострадал от артиллерии.

Вскоре настал день полного освобождения Белоруссии. Ждали его давно. Сначала были салюты в честь Осиповичей и Могилева. 3 июля — освобожден Минск. Ура! Можно собирать вещи и ехать на родное пепелище. Задерживала в Клязьме Мария Дмитриевна. Ей опять было плохо. Потому на семейном совете решили, что в Минск сперва поедет Константин Михайлович, найдет пристанище, куда можно было бы переезжать с больным человеком. Плани­ровалась эта поездка на сентябрь, потом была отложена на октябрь. Правда, получилось так, что первым попал в Минск Данила. Он привез известие: нашелся их сейф. После пожара его спрятали Юркины товарищи. Значит, была на­дежда найти рукописи.

— Э-э, ничего там не уцелело,— махнул рукой Констан­тин Михайлович.

Осень стояла необыкновенная: сухая, солнечная и теп­лая. Можно бы собираться в дорогу, но тут предложили две путевки в подмосковный санаторий «Узкое». Учитывая погоду, грех было отказываться. Академическая лечеб­ница «Узкое» помещалась в бывшем имении князя Тру­бецкого. Рядом огромный и красивый парк, переходивший с одной стороны в боровой лес, а с другой — в дубраву. В первые дни можно было гулять, собирать желуди, разло­жить костерок. Но потом похолодало, стал сыпать снег, по ночам подмораживало...

Вернулись из санатория — и тут оглушительная весть: в Минске 22 ноября умер Кузьма Чорный. Какая-то напасть на белорусскую литературу. Сначала лучший поэт, теперь лучший прозаик. Кто напишет романы, задуманные Кузьмой Чорным? Лишь он мог написать... Чуял он, бедолага, что долго не протянет. Пережитое укоротило ему жизнь лет на двадцать.

6 декабря 1944 года Константин Михайлович приехал в Минск и сразу принялся приспосабливать для жизни домик, отведенный ему рядом с Академией. Это был до­щатый барак, в нем три комнатки и кухня — без света, без печки. Голландку сложили, свет обещали провести. Пономаренко дал команду выделить в распоряжение Константина Михайловича трофейный