Музейная крыса - Игорь Гельбах

Постепенно, однако, несмотря на спокойствие и уверенность г-на Балфе и безмятежность его супруги, у меня возникло ощущение, что какая-то связанная с пребыванием в Австралии стигма присутствовала в жизни самых разных людей, с которыми общались Шанталь и Андрей. Ощущение этого присутствия или же тени его не оставляло меня, беседовал ли я с русским священником, с которым Андрей до какой-то степени сблизился в последние годы, или с иными знакомыми ему соотечественниками, заброшенными сюда силою не всегда ясных или хотя бы внятно формулируемых обстоятельств.

Говоря тут о русских, я имею в виду не столько этническое происхождение, сколько принадлежность к определенной реальности, помеченной зыбкими, полупрозрачными границами языка. Принадлежность эта не всегда предполагает благословение – достаточно вспомнить рассказ Андрея о встрече с соотечественником, который долго рассматривал висевшую на стене гостиной в доме Андрея картину ценимого им австралийского художника Артура Бойда, принадлежавшего к уже упомянутому мною сообществу «Сердитых пингвинов», с изображенной на фоне австралийского буша антропоморфной окровавленной козочкой в белом подвенечном платье, ставшей, по-видимому, жертвой нападения стоящего невдалеке мрачного лесного охотника с ружьем.

Андрей полагал изображение сие наглядной метафорой брака, гость же, поглядев на изображение козочки, поинтересовался, не еврейка ли она.

– Но почему, собственно, еврейка? – спросил Андрей, на что гость заявил:

– Посмотрите на ее нос! – И, заметив недоумение Андрея, добавил: – да вы не подумайте, у меня самого мама еврейка, архитектор, а папа – русский мужик, пьяница.

Визит этот Андрей хорошо запомнил и даже сказал однажды:

– Этих людей ничем не изменить. Им везде мерещатся евреи.

Поначалу, рассказал г-н Балфе, Андрей и Шанталь не собирались жить в Мельбурне дольше, чем потребуется, чтобы привести в порядок связанные с домом дела, но ряд новых обстоятельств, таких как рождение Миклуши, изменение обменного курса и цен на недвижимость, способствовали тому, что они решили остаться в Австралии до тех пор, пока Миклуша подрастет, тем более что жизнь в большом доме, комфорт и ощущение свободы стали играть для них все большую роль.

Жизнь на берегу океана пришлась по душе Андрею, которого теперь увлекали не только морские пейзажи и пустыни, но и идея осмыслить и выразить средствами живописи и графики их подлинно иероглифическую простоту. Ведь именно эта идея лежит в основе примитивного искусства и представляет наиболее впечатляющую его характеристику, полагал он.

В целом же из рассказов г-на Балфе я понял, что с течением прожитых в Австралии лет мироощущение Андрея постепенно преображалось и перестраивалось сообразно великим просторам континента с его бескрайними как океан эвкалиптовыми лесами, пустынями, красными скалами и опоясывающими континент пляжами.

7

В один из суетливых дней, предшествовавших отправке контейнера, я оказался в сарае, где хранились плотницкие инструменты. Удобный и просторный сарай стоял у каменной стены в углу обширного заднего двора. Пришел я туда в поисках гвоздодера, но внимание мое привлекли пустые бутылки из-под джина и тоника в углу сарая, оставленная в том же углу пепельница с толстым слоем серого пепла на дне и висящий под потолком флуоресцентный светильник. Излучающие холодный свет трубки тихо шипели, и, прислушиваясь к их шипению, вскоре перешедшему в некое подобие свиста, я подумал о том, что мне, наверное, следует записать какие-то факты и впечатления, связанные с творчеством и жизнью Андрея и известные, скорее всего, не только мне одному, но записать их именно так, как вижу их я, постаравшись достоверно передать аромат того времени, когда он формировался как художник и человек, и не утерять естественной последовательности в изложении событий.

Понимаю, что звучит все это несколько неопределенно и пронизано на первый взгляд лишь тоской по ушедшему, но разве не тем же чувством наполнено творчество Андрея да и вся его жизнь? Не случайно же называл он свой архив «Мемориалом Св. Елены» и вскоре после выхода из заключения начал приводить его в порядок, готовясь к выставке в Петербурге.

Замечу, что, когда после неожиданной кончины Андрея планы наши поменялись и речь пошла о приобретении всего массива оставшихся в распоряжении Шанталь работ, г-н Балфе предложил присоединить архив к отправляемым в Петербург работам, мотивируя это тем, что архив будет совершенно необходим не только для составления справочной части будущей книги о жизни и творчестве Андрея, но, возможно, понадобится нам и для каких-либо иных проектов в будущем. Предварительно сделанные копии всех составлявших архив Андрея документов должны были оставаться в «Доме француза».

Глава тридцать восьмая. Тасмания

1

Пришла, наконец, пора рассказать о разыгравшихся в Мельбурне событиях, которые стали подлинным испытанием для Андрея и его близких. Вспоминаю при этом не только саму канву событий, но и слова одного умного человека: «Пройти всю Австралию пешком нелегко, но пройти ее надо, и лучше всего сделать это в кандалах».

Начну свой рассказ с упоминания того важного обстоятельства, что именно Джо Хоган, чье имя я впервые услышал от Андрея еще в Петербурге, владелец галереи на главной улице одного из самых богатых пригородов Мельбурна и большого, известного всем нуворишам салона антиквариата на той же улице, и был человеком, выставившим на продажу работу, выполненную в жанре «картина-обманка» и как будто принадлежавшую кисти австралийского художника колониального периода Ш.А.Т.Костантини.

Продал ее Хоган коллекционеру колониальной живописи из Хобарта, столицы Тасмании.

Уроженец одного из северных пригородов Лондона, Джо Хоган завершил первую, не самую успешную, но достаточно бурную часть своей жизни, перебравшись из Англии в Австралию – страну, где родилась его жена. Вскоре после заключения освященного англиканской церковью брака муж настоял на завершении певческой карьеры супруги, которая привела ее в свое время в паб, принадлежавший Хогану. Затем Хоган продал свой паб и, получив разрешение на эмиграцию в Австралию, переехал вместе с женой в Сидней, который чрезвычайно понравился ему еще в молодости, во времена его странствий по миру вместе с группой приятелей, увлекавшихся самыми разными и не всегда поощряемыми законом занятиями.

Прожив в Сиднее несколько лет и заведя необходимые знакомства, он стал хозяином небольшого спортивного клуба в одном из его южных пригородов, где, как об этом позднее писала пресса, занятия боксом тесно переплелись с рэкетом, продажей краденого и всем остальным, что время от времени подворачивалось под руку. Оставаться на плаву ему помогало и превосходное знание законов его адвокатом, и его собственное умение ладить с отдельными полицейскими чинами, всегда готовыми вступить в контакт и найти взаимоприемлемое решение любых, даже самых щекотливых вопросов, связанных с наркотиками, торговлей живым товаром или заказными убийствами.

Впрочем, как единодушно указывали журналисты, понимал