Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская
Возвращение
Вдруг почувствовал, что еще минута — и взорвется, взлетит в небо, как пробка от шампанского, выскакивающая из бутылки вместе с холодными сверкающими брызгами. Такая невыносимая обида. Какая обида? Зарапортовался совсем! Холодные брызги запали в сознание. Отправился в ванную и подставил голову под струю — специально спустил, чтобы похолоднее, потом, не вытирая волос, почти завесивших глаза, уставился в зеркало над раковиной.
Боже, какая отвратительная физиономия! И еще эти усы! В детской книжке с картинками был точно такой кот, ухмыляющийся, мерзкий. Судорожно намылил усы и стал их сбривать безопасной бритвой. С волос стекала вода и попадала в рот, оставляя вкус мыла. А интересно, хватило бы у него духу застрелиться? Где взять оружие? Господи боже, но почему, почему стреляться? Что случилось?
В прихожей раздался звонок — он машинально кинулся к трубке, бритву с забившимися рыжеватыми волосками все еще прижимал к щеке — и резко, со звенящими нотами в голосе ответил теще, что моли у них не имеется, а если бы даже таковая водилась, то плевать он хотел на эти аэрозо… Когда раздались гудки, хотел было перезвонить теще, чтобы извиниться, но махнул рукой и застыл возле телефона, додумывая мысль об оружии. Где взять? А если просто в окно? Все-таки шестой этаж. Возле телефонного столика образовалась лужа, и в ней плавали рыжеватые волоски, упавшие с бритвы. Алена будет бурчать, что связалась с неряхой, пусть и семи пядей во лбу. Почему его все хвалят? Умный, талантливый, талантливый, умный. А работа дурацкая, и денег мало платят, хотя настрочил уже третью плановую книгу.
Возле телефонного столика тоже маячило зеркало. Покосился. Один ус был уже сбрит, другой нагло топорщился. Вот было бы здорово в таком виде и сделать доклад. Пусть полюбуются. Ну почему, почему у него такое несносное лицо? Разве он может кому-нибудь понравиться? Жена говорит, что он симпатичный. Высокий, сильный, крепкий, сильный, высокий, крепкий. Разве он может кому-нибудь понравиться? А зачем, черт побери, ему кому-нибудь нравиться? Пусть уж лучше он никому не нравится. Но жене-то он нравится. Наверное, температура сорок. Или пульс сто двадцать. Или инфаркт.
Вернулся в ванную и стал сбривать второй ус, а потом со стоном, полузажмурив глаза, принялся за волосы. Сначала кромсал их ножницами, потом сбривал бритвой и немного порезал себе голову сбоку. Пусть будет уродом. Пусть уж тогда он будет уродом. Всё равно. Всё всё равно.
На столе в комнате лежал бумажный календарик. Он отметил сегодняшний день красным карандашом — всё. С сегодняшнего дня — всё. Никакого детства. Никаких самоубийств. Работа — главное. Нужно писать четвертую книгу. И сын. У него же есть сын. Как это он забыл? Он же счастливый человек — у него все есть: и сын, и работа, и жена, и даже теща. Он застонал и свалился в кресло. Здесь просидел, скорчившись, до трех часов, погрузившись в какое-то полуобморочное оцепенение.
Перед докладом стоял в коридоре института и демонстрировал всем желающим свое уродство. Женщины в основном одобряли. Его хвалили за смелость, кое-кто удивлялся и ахал, но в целом прошло как «маленькая шалость», в духе современной молодежи, правда, он уже несколько староват для таких шалостей, но нынче все работают под молодежь, стараются, как говорится, не отстать. Заведующий сектором его благодушно похлопал по плечу, а он дернул плечом и отвернулся.
Ксения Петровна сидела в углу, далеко от него. Она надела очки с темными стеклами, и он не мог понять, достаточно ли он для нее уродлив. Видимо, ей было холодно. Она завернулась в ажурную шаль, как в кокон. В докладе он несколько раз с ожесточением нападал на одну из ее недавних работ. Когда он, скривив губы в усмешке, назвал ее имя в третий раз, она встала — он это почувствовал ноющей кожей головы, хотя и не смотрел в ее сторону, — и тихонько выскользнула из зала, взмахнув шалью, как крылом. Покурить — успокоил он себя. Но она не возвращалась.
Конец он скомкал и, еле вытерпев чинное и занудно обстоятельное обсуждение и даже, кажется, прервав на полуслове какого-то солидного литературоведа, кинулся вниз по лестнице в закуток, однажды ею показанный. Когда-то они вдвоем там курили и едва не задохнулись от совместного дыма. Рывком открыл дверь темной душной комнатенки с окошком, едва выступающим из-под земли, в котором видны были только ноги проходящих.
— Вы здесь?
Она и в самом деле притулилась на стуле в углу и курила, положив ногу на ногу. Юбка была из какой-то очень плотной бордовой материи. Если бы он увидел эту материю в магазине, он бы всю ее купил. На все деньги бы купил. Господи, какое детство!
— Вы обиделись?
— Да что вы, Сережа. Присаживайтесь! — Она слегка подобрала юбку, освобождая ему место, и незаметно (но он заметил) скользнула глазами по его обритой и порезанной голове.
— Ужасно? — спросил он и хотел было присесть, но остался стоять.
— Зачем вы это, миленький? У вас такие волосы симпатичные. Теперь вот буду ждать, когда вырастут.
— Будете? Ждать? — раздельно, с идиотскими паузами проговорил он и через секунду увидел себя полулежащим на стуле рядом с Ксенией Петровной. Он тыкался губами в ее юбку и вздрагивал от неудержимых слезных спазм. Она накинула на его нелепую обритую голову свою ажурную шаль и сквозь тонкую, прохладную ткань он почувствовал ее руки.
— Ничего, ничего, — повторяла она.
И закрытый шалью, в полутьме, согретый лаской, он понял, что время возвращается вспять, и детство — с его взрывами беспричинного восторга, бурными слезами, маминой бесконечной любовью, летним полднем и прохладной, искрящейся на солнце рекой, пахнущей тиной и кувшинками, где можно весь день купаться, — вернулось к нему и никогда, никогда его не покинет.
РАССКАЗЫ ИЗ «ДЕРЕВЕНСКОГО ЦИКЛА»
ВОЗДУХ
Что крестьянину вы оставляете?
Воздух, един только воздух.
А. Радищев. Путешествие из Петербурга в Москву
Когда Эдуарду Григорьевичу Двинскому июньской ночью в третий раз за последнее время приснилось, что его вешают, и он в ужасе, в холодном поту проснулся, — он решил наконец разобраться в
