Риск - Лазарь Викторович Карелин
— Хорошо, что у всех на столах не скупо. Уж пировать, так пировать.
— Само собой, — кивнул Удальцов.
Он шел, ведомый. Он не главным сейчас был, она главной сейчас была. Своя всем тут. Он же был пришельцем. И только вот входил в особенность эту, в чувство это, когда человек начинает осознавать себя своим среди людей, даже ему и незнакомых. Он такое чувство в армии иногда ухватывал. Вдруг парни из команды, направленные на дело, на бой, самоосознавать начинали, что они одна сила, что они надежны друг для друга. Нет большей радости. Краткая радость все же. Затемняется вскоре. Но то было в армии, на службе, когда автомат в руке, когда смерть рядом, вокруг, в воздухе. Здесь, а сейчас, под мирными небесами, было просто в радость идти от столика к столику, вздымая бокал с вином, здороваясь, улыбаясь, идя следом за Данутой, которая была счастлива, светилась счастьем. Была она угадливо одета. Не лучше многих тут женщин, не попыталась перещеголять их, выставиться богатством. Скромное платье, в ее цвет. А какой у нее был цвет? Вот этот вот, вроде в синеву, как глаза. Догадался и Удальцов не выряживаться. В рубахе был, но из таких, что плечи облегают, воротом подпирая, прямя шею. Да, дорогая рубашечка. Но с виду скромная. И брюки надел тоже без затей, без всяких там фирменных нашлепок, хитрого кроя, когда ноги прямеют и у кривоногих. Ему не нужно было себя подправлять. Природа не обидела. Он шел вольно, обучен был такому шагу, он был армейской выучки, но той, когда солдат один действует, выстилает шаг, а не печатает. В крови жила разведка, был штатным ныне, а все же «альфовского» разлива.
Шли от столика к столику, прикасались в звон фужерами, шли в потоке приязни, улыбчивости, каких-то фраз одинаковых, но и разных, ибо люди были разные, всяк был сам по себе. Слова, впрочем, были не важны. Неверно это, что слова много значат, смысл их часто бывает сокрыт, неправдив по сути. Важным был этот вот ветерок, что ли, приязни, который скользил по дорожкам парка. Пьяных возгласов не было. Это уж потом начнется ор. Потом, потом. Не обойтись без ора свадебного. Но пока ветерок мягкий подувал, удалась на радость погода. Тут, в этих краях, капризной бывала погода, чуть что, и вдруг дождь, ливень. Тучи в темноту. Но пока и с погодой все удалось.
Так дошли они до самого дальнего столика. Тут сидели мужики, уже сильно поддавшие, не удержались, но вскочили, стаканы в звон свели.
— Отличной водкой угощаешь, хозяин, — сказал один из подвыпивших. Это явно был сезонный работяга. Расхристанный, хотя не поленился, галстук нацепил. И вообще, бывалый был, всматривался, оценивал и, хоть и кривовато, но улыбался. — Своя водочка-то, фирмы собственной. Я ребятам доверительно сказал, чтобы пили без страха. У себя на свадьбе фальш не поставит. Верно я говорю?
— Верно, — сказал Удальцов. Отпил из фужера, проглотил слова подвыпившего, попытавшегося омрачить ему радость.
— Надолго к нам? Или — перелетная птица? На сезончик свадебный? — спросил еще кто-то из сидевших за последним столом. Трудным оказался стол этот, трудны были его обитатели, как и всегда трудноваты бывают гости в конце свадебного стола.
Сами себе место в конце свадебного стола определяют, сами же и в обиду входят. А может, в обиде живя, и оказываются на чужом празднике? От таких обиженных и начинаются на пиру разборки. Но не тот был жених здесь. С ним было лучше в мире пребывать.
Да подоспели и парни в камуфляже, охрана Удальцова. Они знали, когда встать рядом. Это были из столицы парни. Все умели, если о драке разговор. Сам же жених этот недавно себя показал в перестрелке. Нет и нет, с ним затеваться не следовало. Невеста была тоже не просто там краля городская, а была она крепкой хозяйкой большой лесопильни. И не вдруг богачка, а наследница. Здешняя, словом. Нет и нет, с такими супругами затевать что-то, чтобы душу отвести, злобу потешить, ту самую зависть, про которую не хочется думать, а она уже в печенках сидит, — нет и нет, лучше поосторожиться.
А все же у последнего в парке столика Удальцову настроение поиспортили, как если бы кто мазнул по нарядной рубахе грязной пятерней.
Заслоняя собой Дануту, — кто их знает, разобиженных на самих себя, — Удальцов пошел от стола. Их проводили улыбками. Кривоватыми, не от души. А все же свадьба. А все же гости.
— Знаешь их? — спросил Удальцов жену.
— Перелетные птицы. Сезонят… — Холодно ей стало. Прижалась к мужу. И верно, налетел ветер, неведомо откуда взявшись. С разлива трех рек? Из самой тайги?
Впрочем, свадьба продолжалась. Издали донесся призыв:
— Горько! Горько!
Но за спиной послышалось короткое словечко:
— Ужо!
Удальцов обернулся порывисто. Нет, послышалось. Те, у последнего столика, все еще стояли, кривовато раздвигая алчущие губы.
— А мы собирались тихую гавань здесь обрести, — сказала Данута.
— И обретем. Шпаны убоялась? Не нам, Данута, таких страшиться. Подметем твой городок. Наш городок…
5.
Свадьба позади. Утро глянуло в просветы занавесок. Ох, уж это утро после свадьбы. Самое из самых вопросительное. Да, конечно, они не вчера сошлись, все уже в первый пригляд случилось между ними, но у свадьбы есть свой распорядок, послесвадебный взгляд, своя проверка.
Света в комнате было достаточно. Приподнявшись на локте, Удальцов вгляделся в лицо спящей жены. Понял, возликовал, что любит эту сном схваченную женщину, что любит ее — вот такую, не порозовевшую от сна. Она не спала, потянулась к нему.
— А я все жду, когда проснешься, — шепнула.
Были у него женщины, а вот жены не было. Странное чувство пришло, владетельное, что ли. Его была, в паспорт занесена. Не пустой все же обряд. Штамп, а все же, всего лишь штампик, а установление в жизни. Она поднялась, иначе как-то поведя себя. Иначе, свободнее. Не стесняясь, подошла к окну, глянула за стекло, зная, что он уставился на нее, на нагую. Но женщина знала, что она жена этому, кто разглядывает ее жадно, радовалась женщина, что муж так смотрит. В силу входила, во владения мужем вступала. Любовница
