Риск - Лазарь Викторович Карелин
И вот теперь, переодевшись в костюм не из броских, не из пижонских, в обыкновенность себя вводя, взял куртку-ветровку без затей, обувь подобрав понадежней, кепочку нахлобучив из вполне рядовых, вздев на плечо лямку «альфовского» мешка, он пошел, таясь у окон, в подвал, к заветному своему лазу. Дверца была впритирку со швом блочным, не заметить, если не знать, тут дверь. Отворил, проник в туннельчик, который сразу ужал тело и сразу как бы напомнил о делах его былых, солдатских, когда брали дома, ограды, когда надо было в тыл прокрадываться. Жили в памяти те дела. Жили, жили. Он был в африканских государствах путейцем, разумеется, но из таких парней, которые умели и без рельсов прокладывать себе путь. Его Правительство подсобляло иным из африканских правителей, когда те попадали в беду. Без объявлений, без шумихи в прессе, но — помогали. И парни из США помогали. Иногда сталкиваясь лоб в лоб. Было, было. А вообще он был путейцем, прокладывал то тут, то там в африканских странах рельсовые пути.
Проход узкий, где уже во многих местах плитка обвалилась, был такой самый, какие бывали у правителей черноликих, когда те пытались сбежать от яростных толп своих сограждан. Даже пахло тут так же затхло и так же рисково. Это было устройство для побега, а такие устройства, где бы их не прорывали, всегда одним запахом полнятся, который вполне интернационален. Это был запах страха.
Выбрался, вытащил себя на волю, очутился в освещенном через щели в стенах маленьком на одну машину гараже. Он тут держал «жигуль». Старая машина, но все же на ходу, с протертыми стеклами. Полный бак, сам заливал недавно. Если уж иметь запасной выход, то надо и все обиходить, чтобы рвануть из него. Сел за руль, стараясь не хлопать дверцей. Кратко опробовал мотор. Завелся сразу. «Жигуль» был с понятием. Жалко будет его бросать. Но придется. Где-нигде, а придется. Вышел из машины, тихонько развел створы гаража. Не без скрипа пошли створы. Ничего, дом его — вон где, на другой улице оказался, когда глянул. А сам он — вон где, на совсем даже другой улочке, на заброшенной, вернее, еще не застроенной, еще с травкой, которая проступила молодо на дороге. Тихая улочка. Сейчас рванет по ней. Куда, собственно? А в тишину, через тишину и рванет. Но — куда? Куда? Надумается что-нибудь. Так сказать, «по ходу пьесы».
4.
Главным шоссе ехать ему было заказано. Это было шоссе, по которому шуршали начальственные лимузины. Сам он только лишь на своем «Мерседесе» прошуршал. Но теперь он был в ранге жигуленовладельца, по сути впал сразу в ничтожество. Такого могут у каждого поста присвистнуть, чтобы посмотреть документы. И тогда — что станет говорить да еще знакомому постовому? Всей затеи сразу конец. Да, парень, ты в побег ударился. Вот и веди себя, как беглец.
Свернул с тихой улочки сразу к лесу, в глубине которого — он помнил — было кладбище. На сельском кладбище ему в его старом «жигуле» и место.
Дорожка все же кой-какая вилась между деревьев. Ехал с ухаба на ухаб. Не привык, вернее, отвык от такой езды с подскоком. Но «жигуль» справлялся, радостно подскакивал, истомился в гараже.
А вот и кладбище. Забыл его. И где-то между деревьями и крестами промелькнула арка ворот, какая-то часовенька сельская с обновленным, позолоченным крестом возникла. Он, помнится, и деньги дал на этот крест. Приходили к нему старушки-просительницы. Слыл богатым, был богатым. Дал старушкам, помнится, три стодолларовые бумажки. Они руки свели молитвенно. Радость-то какая!
Покрестился теперь на этот крест. Не веря, а может, и веря, попросил у Господа благоволения. В чем — благоволения-то? Сам не знал. В тишину, мол, Господи, сбегаю. Дозволь, Господи. Не то, чтобы струсил, а все ж и струсил. Пред Тобой, Господи, неча лукавить. Да, страшновато становится жить, спина в холоде. Мишенью становлюсь. Спаси, Господи.
Выходило, он молиться начал, крестясь. Допекла жизнь. Он не умел молиться. Не умел, не умел. И те, кто нынче кинулись в церкви, никогда до того не бывавшие, — и они не умеют молиться, не верят, хоть и крестятся, и свечки ставят. Это они с перепугу. Да и он сейчас закрестился и взмолился с перепугу. Аж взмок в стыде.
Въехал, поколесив среди пониклых крестов, в кладбищенские ворота. От них начинался асфальт. Но уже другая дорога, с другой стороны его дома — в объезд. Там сразу встал перед глазами из кирпича храм. Недавно был в забросе, а нынче приободрился, крестом был осенен новым. В храме, за распахнутым входом, мерцали свечи. Тут все путем шло, храмы восстанавливались повсеместно. И это хорошо. Но почему такая злоба у людей? Но почему пальба идет по всей стране? Мало восстановить стены, надо восстановить души. Но он-то, он сам, а он каким был в стране деятелем? Наживался-то на водке, на винах, на перегоне цистерн с горючим. А раньше — на перепродаже целых домов-новостроек или перестроек. Бизнес это все был? Но кто-то тут сильно терял, когда он сильно приобретал. И кто-то вот его уже взял на мушку. Стал мешать, стал делаться лишним. Когда началось? С чего? Тут не понять. Не он сам владел ситуацией, дела делая. Он вел дело, его вело дело. Не учесть, а сколько всего было разных влияний, соображений, устремлений, какой был круговорот вокруг. И вдруг что-то происходило, далеко от него, не его дела, а выходило, что рядом с ним, что его забота. Хорошо, если только забота. Круче, страшноватей вдруг все начинало себя оказывать. Так жил. Так жить становилось тягостней тяжкого. А на что же надеялся? Тишину вот захотел пощупать, войти в нее. А потом? И куда он сейчас гнал свой «жигуль», страшась, что где ни где, у стакана постового, его присвистнут остановиться. Проверят, установят, запомнят, что проезжал вот Вадим Иванович Удальцов, из тех, из новых русских, знаменитый на Москве господин при больших делах и деньгах. Такой скорый провал его планов просто пугал. И он, завидя пост, сбавлял скорость, «жигуленком» и сам становясь. По машине нынче встречают, но и провожают.
Так, а куда путь держит? В Москву? Там уж и совсем будет узнан, на каждом углу
