На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин
– Прощайте, тетенька… Вот снесите от меня моим племянникам гостинцу. Захар-то их не больно балует. Все равно что сироты, – проговорил Флегонт, взял с тарелки горсть мармеладу и передал тетке.
– Спасибо, спасибо тебе, милый. Действительно, они что сироты. Уж такой-то Захар отец, такой-то, что иной вотчим в сто раз лучше.
Уходил и дядя Наркис.
– Нет, тут что-то есть, прямо что-то есть, а то какими бы данкратами можно было поднять из дома этого самого Парамона Вавилыча. Слава тебе господи, не первый год его знаем. Мужик – гордыня, – говорил он и обратился к Флегонту: – Ну, давай и мне, и моим внучатам гостинчику.
– А вот вам всю эту коробочку карамели. Я зайду к вам, дядюшка.
– Еще бы не зайти! Обидишь. Ты книжечку принеси какую ни на есть почитать. У меня в очках хотя одно стекло пополам треснуло, а все читать можно.
– Если желаете – извольте, дяденька. Всенепременно.
– Пожалуй, я люблю почитать. Подарил мне тут как-то Ермил Маслов пачку газет старых… Тоже ведь он в половых в Москве служит. Так эти газеты я от доски до доски… И про папу в Риме, и про Бисмарка, и про все… Про луну тоже было очень занятно. Какие горы на луне и все эдакое… Ну, прощайте. – Дядя Наркис подошел к двери и обернулся. – Когда пир-то задавать будешь? – спросил он племянника.
– Да вот пообживусь, так деньков через четыре-пять…
– Девки девками. А ты и меня позови…
– Всенепременно-с. Родню близкую да не позвать!
Дядя Наркис ушел. Темнело. Никифор Иванович обгладывал оставшийся сиговый остов и голову и говорил жене:
– Старуха… Какова честь-то нам! Сам Парамон Вавилыч пожаловал.
– И не говори уж… – отвечала та. – Боюсь уж, нет ли тут какого подвоха.
Флегонт разбирался в чемодане и ящике и вынимал оттуда свою одежду, чтобы развесить ее на стене на гвозде.
VII
Флегонт на следующее же утро стал сбираться к старику Размазову. Еще с рассвета стал он начищать себе ваксой сапоги. Чистил он их долго, дышал на них и опять чистил, смотрел на свет и снова чистил. Когда сапоги горели уже ярким блеском, он поставил их на табуретку перед окном и долго любовался ими с видом художника, окончившего свой труд. То же было и с фрачной парой. К старику Размазову Флегонт решил отправиться во фраке, в белом галстуке и белом жилете, то есть в том парадном костюме, в котором он служил ежедневно в ресторане в Петербурге.
– Но белых нитяных перчаток не надену. У меня желтые есть… – сказал он себе.
Голик, привезенный Флегонтом с собой, работал по фрачной паре куда больше получаса. Снималась каждая пылинка, севшая на сукно. Наконец фрачная пара была готова и повешена на стул. Затем он достал из чемодана красный с желтыми и зелеными разводами фуляровый носовой платок и надушил его.
– Фу, как запахло! – проговорила мать Флегонта, стряпавшая у русской печки.
– Самые лучшие модные духи-с. «Гелиотроп» называются, – отвечал Флегонт. – Нельзя иначе. А то очень уж полушубком и щами все пропахло. – Покончив с костюмом, он стал помадиться. – Нам, маменька, в Петербурге стрижка – и та тридцать копеек в месяц обходится. Хозяин требует, чтобы на затылке вихров не было – ну и бегаешь два раза в месяц в парикмахерскую, – сказал он.
– Тридцать копеек… Господи боже мой! – вздохнула мать. – Да ведь если бы муки на эти деньги купить…
– Ну, об муке уж не рассуждаем. Вот эта баночка помады тоже четвертак стоит. Ведь и манишку каждый день чистую заставляют нас одевать, так тоже каких денег стоит! Досадно, что не привез я конфет из Петербурга, а то к Елене-то Парамоновне надо бы с коробкой конфет явиться.
– Ну вот… Она что нам привезла, когда в Питер к братьям гостить ездила!
– Так, маменька, рассуждать нельзя. Мужчинское или дамское сословие! Кавалер всегда должен с презентом… Ну да уж на нет и суда нет.
За обедом Флегонт ел очень мало, хотя мать его нарочно для него кроме щей и каши изжарила, или, лучше сказать, спарила в горшке курицу в коровьем масле. Отведав курицы, Флегонт сказал с улыбкой:
– Вкусно, а как это блюдо, по-нашему, по-ресторанному называется – и ума не приложу.
– Ну, врешь. Вкусно было бы, так хорошенько бы поел материнской стряпни, – отвечала мать.
– Если бы сметанки сюда да сухарей толченых, то на такой манер у нас цыплят по-польски делают. Впрочем, вкусно, право слово, – вкусно. А не ем я много, маменька, оттого, что ведь в гости сбираюсь. Неловко же, если в чужом доме отрыжка… У нас хозяин за это в ресторане и то взыскивает.
Тотчас после обеда Флегонт начал одеваться.
Когда он облекся во фрак, белый жилет и белый галстук, то мать даже ахнула.
– Барин… Совсем барин! – вскричала она и стала будить мужа, уснувшего после обеда на лавке. – Никифор Иваныч, посмотри-ка на сына-то, каков он.
– Ну вот, не видал я фрака, что ли… Слава богу, живал и в Москве, и в Питере… – проговорил отец Флегонта и отвернулся к стенке.
Флегонт полюбовался на себя в зеркало, надел калоши, пальто и сказал матери:
– Ну-с, затем до приятного… Будьте здоровы.
– Зайди к тетке-то Фекле Сергеевне после Размазова, – сказала ему мать.
– К тетеньке Фекле другой фасон требуется. Нешто к ней можно в такой одежде? О квашню да о паутину сейчас вымажешься.
– Да и к дяде Наркису зайти следует, – прокряхтел отец, не оборачиваясь от стены.
– К тетеньке Фекле и к дяде Наркису уж за другой поход.
Флегонт вышел. Таня и Грушка выбежали его провожать и довели до дома старика Размазова. Когда он шел по деревне, игравшие на улице ребятишки то и дело кричали ему:
– Здравствуй, питерский! Подари на гостинчики!
Дом старика Размазова был небольшой, одноэтажный, в пять окон по лицу и с мезонином в два окна и с маленьким балкончиком под свесом крыши. Окрашен он был в желтый цвет и имел зеленую крышу и зеленые ставни. На окнах виднелись растения в горшках, висели две клетки с канарейками. Когда Флегонт подошел к дому, у одного из окон сидела дочь Размазова, вдова, в розовой ситцевой блузе и грызла подсолнухи или кедровые орехи, но, заметив Флегонта, тотчас же отскочила от окна.
Вход в дом был со двора. Ворота были тесовые и с
