Риск - Лазарь Викторович Карелин
Ели, не присев, ели, руками подхватывая куски, вглядываясь друг в друга. Полотенца с них сползли к полу. Если б кто бы и заглянул с улицы в окно, — ну и что?
Послышались в передней шаги. Это вернулась с рынка Ядвига Казимировна. Застукает их нагишом на кухне. Ну и что? Семейные тайны-то, всякое случается.
Но шагов было много, не одна явилась бабушка. Кто-то чужой заглянет на кухню? И это не беда. Впрочем, можно было и одеться. Она — в халат нырнула, короткий и откровенный. Он пижаму натянул. Вот и все. Чем занимались тут? А тем и занимались, чем положено, когда и двух месяцев нет, как они стали мужем и женой. Он вдруг опешил, шепнул:
— Надо бы расписаться, Данута.
— И я подумала.
— Или даже в храм взойдем, как мечтали.
— Нет, Вадим. Геннадий погиб, а не своей смертью умер. Убили его. К алтарю душа не пускает. Да, кажется, и нельзя. Но в мэрию затащу тебя.
— Это я тебя затащу. Объявим? Вот соберутся гости, и объявим. Нынче же.
— Нынче же. А им будто невдомек.
— Ты людей не знаешь. Пересуды, намеки. Зачем это тебе?
— Оповещай. Но, учти, я с характером.
В дверь кухни постучали. Осторожно, деликатно.
— Бабушка, входи! — крикнула Данута.
Дверь тихонько приотворилась. На пороге стояла не Ядвига Казимировна, а Клавдия, та самая корешковая Клавдия из таежной заимки, у которой еще недавно был щербатый рот, а теперь цвела она золотозубой улыбкой. В протянутых руках была у нее плетеная корзинка, в которой рдела земляника. Дух ее сказочный, пленительный, неземной, хоть и земляникой была наречена, мигом ворвался в кухню и озарил тут все, прочие запахи влекущие потеснив.
— Это вам, с прибытием! — сказала Клавдия, сверкая золотом. — А уж мы заждались. Очкастенький тоже с вами явился? Нигде не видно.
— Через недельку прибудет. Доделает дела московские и появится. Здравствуй, Клава.
— В Москве какие у него могут быть дела? — сказала Клавдия, гася улыбку. — Самые-рассамые дела у нас тут начинаются. Город-то ожил. Будто порчу сняли. Мы, Вадим Иванович, о вас даже молебен выслушали. Во здравие и чтобы невредимым явился. Как о князе каком. Поп наш из молчунов, а тут целую речь произнес. Ваши парни, охрана от вас, строго ведут себя. Но глазами зыркают. Верно говорите, что очкастенький через неделю прибудет?
— А ты позвони ему, поторопи, — сказал Удальцов.
— Как это?
— А проще простого. Дам тебе телефончик, номер наберу — и говори. Пошли, сейчас и позвоним. — Удальцов принял у Клавдии корзинку, бережно передал ее Дануте.
— Как это? На почту, что ль, бежать? — насупилась Клавдия.
— Зачем же? — Удальцов приобнял Клавдию, повел в комнату. Там где-то, среди вещей нашел свой «сотовый», который ему был не нужен пока. Уехал, отгородился от Москвы, отгородился от дел. Но Симакову, раз такая спешка у женщины, грех было не звякнуть.
— Что, влюбилась? — шепотом спросил Удальцов у Клавдии.
— Заинтересовал мужик, — шепотом же ответила Клавдия. — Положительный. Не курит. Не пьет. И в плечах силенка. А что глаза с прищуром, так это от вашего московского угара. Здесь он быстро проморгается.
Удальцов нажимал тем временем на кнопки, долго набирал, но по памяти, а потому стал казаться каким-то фокусником. И никак не могла поверить Клавдия, что фокус у него получится.
— Ты, Юрик?! — вдруг выкрикнул фокусник и быстро передал аппаратик Клавдии. — Говори, женщина!
Клавдия недоверчиво, осторожно приняла в ладони телефончик, прижала к уху. Робко окликнула:
— Ты ли это, очкастенький?
— Я! Я! — заорал телефончик.
— А почему в Москве остался? Да я это, Клавдия! Помнишь, еще в баньке ко мне пристраивался?
— Помню! Как же? — раскричался в трубке Симаков. — А ты-то как?
— Помню, — потаенно отозвалась Клавдия. — Ну, припожалуй, что ли… Она, стыдясь, от Удальцова ладонью рот укрыла, да тот и не смотрел и не слушал, отошел в сторону. В окно глядел. Там, во дворе дома Ядвига Казимировна разговаривала с каким-то пришельцем. Был высок, даже издали сильным показался, из мускулов сплетенным. Лысоват, поджар, по-таежному одет в брезентовую робу. Высокие были для болота сапоги. И еще заплечный мешок приник к плечу, природнился. Из леса такие мужчины выныривают, а тут — из тайги. Вынырнул, что-то прикупит в городе и снова в свои лесные чащобы унырнет. Таким открылся Удальцову собеседник Ядвиги. Умел Удальцов, военный человек, сразу угадывать про мужчин, кто да кто, чем силен, где слабина в нем. Угадывать и надо было. В бою неведомый подвести мог. И нынче угадывать надо было, да не хуже, чем в армии. В делах, какие делал нынче Удальцов, тоже надо было быть уверенным в напарнике, в спутнике. Бой не бой, а сражение все время шло. И даже и постреливали в ином бизнесе. И даже… Да вот и он недавно пулями обменялся с одним бандитом. А совсем недавно киллера по свою душу заарканил, расколол, вывел на заказчика. Читать людей, что тогда, когда был военным, что теперь, когда стал бизнесменом, уметь надо было. И мигом чтобы прочтение состоялось. Первый взгляд, первая оценка — и в бой или работу, если проверил человека. Этот, во дворе, был из надежных по первовзгляду. Надежный — и все. Да и Ядвига Казимировна, разговаривая с ним, все время рукой дотрагивалась до его груди, до плеча, как друга лишь можно потрогать, удостоверясь в нем.
Удальцов взбежал в свою комнату, где уже лежали на кровати его вещи, которые успела разложить Ядвига Казимировна. Позволила себе. А как же иначе? Муж ее Дануты в доме появился, родной человек. И даже в графине коричневато изливался квасок. А как же иначе? Квасок этот Вадим уже одобрял, испив. Стало быть, в традицию следует квасок этот занести. Что еще? А вот, занавеска была отдернута. Верно, что можно и предложить глазам, как не речку серебром отлитую возле дома, синий, смелый мазок тайги неподалеку, как не эти беспечальные тучки в небе, пронизанном лучами.
Оделся быстро, по-солдатски, на себя в зеркало не поглядев, потому что зеркалили стекла окна, его, Удальцова, вписав в пейзаж, им и дополнилась картина. Он сам себя во все тут вписал. Где только не доводилось бывать, в каких красотах. Все не то! А вот тут было — то самое! Тут был его дом, нагрянул. А все потому, что в доме этом жила женщина,
