Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова
Как ни странно, меньше всего Катиной учебе радовалась Таточка. Прислала длиннющее письмо, где только в первых строках поздравила Катю с восстановлением, а дальше писала о том, как женщине важно не погрязнуть в работе. «Ты видела меня полностью поглощенной хирургией и видела счастливой, – писала Таточка, – но ты не видела меня молодой, не знала, как я большую и лучшую часть своей жизни провела в любящей семье. Я никогда не была одна и одинока. В сущности, Катя, в свои семьдесят пять я впервые живу сама. Сначала были родители, потом брат со своею семьей, потом у меня осталась ты. Бог не сподобил меня выйти замуж, но он не дал мне изведать одиночества, я всегда была окружена родными и близкими людьми. Ты же, дорогая моя, начинаешь свой взрослый жизненный путь одна. Не говори, что у тебя есть я, повторяю, мне семьдесят пять лет, скоро помирать, и если ты сейчас схватишься за перо и начнешь строчить, что у меня вся жизнь еще впереди, то тогда я не знаю, чему тебя учат в медицинском институте. Сейчас я здорова и в ближайшее время не собираюсь на тот свет, но посмотрим правде в глаза: я недолго буду с тобой рядом и не хочу, чтобы после меня ты осталась совсем одна. Не прячься от жизни в учебе и работе, Катенька! Не лишай себя душевного тепла и семейного уюта».
О Стенбоке Таточка в этот раз почти не упоминала, только в последних строках просила передать ему при случае привет.
В ответном письме Катя обещала это сделать, но с оговоркой, что случай скоро не предвидится.
Ей было немножко стыдно, что не рассказала Таточке про последние встречи с Александром Николаевичем, но рассказать было бы еще стыднее, особенно про поцелуй. Как такое доверить бумаге? Нет, решительно невозможно.
Наверное, она бы написала все как есть, если бы поцелуй Стенбока значил для нее чуть-чуть меньше.
Странное дело, она не была влюблена в Александра Николаевича, он в нее тоже, их брак являлся чистейшей формальностью, и тем не менее Катя чувствовала себя несвободной не только формально, но и внутренне. Порой на скучных лекциях она отвлекалась, разглядывала новых сокурсников, и, странное дело, они не производили на нее ровно никакого впечатления. Ни в кого из них не хотелось ей влюбляться, кажется, она стала если не слишком замужняя, то уж точно слишком взрослая для подобных глупостей.
Стенбок ее отверг (да-да, надо смотреть правде в глаза, она почти нагло предлагала ему себя, а он не согласился), но благодаря ему она узнала, что такое настоящая дружба между мужчиной и женщиной, такая дружба, которая, наверное, бывает и без брака, но счастливый брак без которой точно невозможен.
В общем, Кате не хотелось быть ни с кем, несмотря на все Таточкины увещевания. И одинокой она себя совершенно не чувствовала. У нее есть Таточка, есть близкая подруга Вера, даже Александр Николаевич тоже, в конце концов, у нее есть! Пусть совсем немножко, самую капельку, но, когда она о нем думает, на сердце становится тепло.
Единственное, о чем Катя по-настоящему жалела, это что ее скоропалительное увольнение и отъезд разрушили начинающуюся дружбу с Элеонорой Сергеевной. Катя привязалась к этой женщине, как к старшей сестре, и хотела бы чаще видеться, но у той достаточно хлопот и без новой подруги. Она сейчас поглощена приемной дочерью, вся в детских заботах, и ей не нужна ни сама Катя, ни принесенная ею туберкулезная палочка (пусть даже и воображаемая, но Стенбок прав, когда у тебя маленький ребенок, боишься всего). Катя знала, что Элеонора Сергеевна помнит ее и хорошо к ней относится, и этого пока достаточно.
Самое же главное, она скоро станет врачом, а врач никогда не бывает одинок.
Как минимум не имеет столько свободного времени, чтобы это заметить.
Катя летала как на крыльях между институтом и работой, при всякой возможности бежала помогать Вере в отделении, уходила из дома первая, возвращалась последняя, так что, если соседки снова ополчились на нее, она об этом не знала.
Не исключено, что это и были те самые прятки от жизни в работе, от которых предостерегала ее Таточка.
«А ну и ладно, – отмахивалась Катя, – если человек живет себе интересно и радостно и на пользу людям, так что еще от него требуется, в конце концов?»
Она совершенно забыла о Владике, о том, что вообще существует на свете такой юноша и учится он в том же институте, значит, вероятность их встречи немножко больше нуля.
И они встретились в хирургическом корпусе, Катя шла на лекцию, а Владик стоял возле дверей в операционный блок, очень красивый в белом халате и шапочке. Стоял по-хозяйски, так, что сразу было ясно, он не простой студент, а важное лицо.
Заметив Катю, кивнул спокойно, как чужой, она ответила тем же и обрадовалась, что он больше не числит ее среди своих знакомых.
Потом они еще несколько раз сталкивались, обмениваясь короткими кивками. Несколько раз Катя видела его в обнимку с Ларисой Мурзаевой и не почувствовала ничего, кроме тревоги за девушку.
Они с Ларисой учились в разных группах, были знакомы очень поверхностно, и Лариса голосовала за Катино исключение вместе со всеми, но все же Катя не хотела ей зла.
Совесть подсказывала, что надо бы подойти к новой пассии Владика и предупредить о том, что он, возможно, осведомитель НКВД, а опыт собственной влюбленности возражал, что девушка ни за что не поверит в такую гадость.
Когда любишь человека, то не веришь даже железным доказательствам, а когда вообще ничего нет, кроме слов и смутных подозрений…
С точки зрения простой человеческой порядочности она тоже не была уверена, что правильно лезть в чужую личную жизнь. Очень хотелось обсудить это с Верочкой, но тогда пришлось бы рассказать ей всю историю от начала до конца и открыть чужие тайны, чего нельзя делать даже человеку, которому доверяешь на
