Кладбище нерассказанных историй - Джулия Альварес
– Кто-нибудь из них выздоравливает? – спрашивает Пепито, цепляясь за последнюю надежду.
– Некоторые – да, – отвечает психолог. – Но они начинают исцеляться только после того, как смогут рассказать о том, что с ними произошло.
– Как мамите может стать лучше, если она отказывается говорить?
– Есть и другой подход, – говорит его тетя, извиняясь за свою самонадеянность, поскольку она не врач и не получила большого образования. – Нужно слушать. Молчание тоже бывает красноречивым.
Ее научила этому работа у доньи Альмы.
Филомена и Перла
По мере того как состояние доньи Альмы ухудшается, ей требуется все больший уход, и в конце концов Филомена нанимает себе в помощь Перлу. Собственно говоря, Перлу освободили условно-досрочно отчасти на том основании, что она будет заниматься гуманитарной деятельностью. «При желании вы всегда можете уволиться позже», – доверительно поясняет ей адвокат.
Для Филомены большое облегчение, что ее сестра снова с ней под одной крышей. Хотя та и продолжает молчать, ее присутствие успокаивает. На кладбище она поручает Перле слушать голоса, и той, похоже, нравится часами сидеть перед каждым надгробием, словно она тоже слышит, как разговаривают эти заброшенные персонажи.
Однажды в парк забредает tiguerito[483]. Перла подзывает его к себе. Он тихонько садится рядом с ней. Она берет его за руку и проводит его пальцем по надписям на статуях, зачитывая каждую из них вслух. На следующий день мальчик приводит с собой друга, и вскоре кладбище наводняют местные беспризорники.
Они переходят от надгробия к надгробию и выучивают буквы, читая написанные на них слова. Учительница награждает их за успехи мятными леденцами, которые носит в карманах.
Пепито
Пепито, как литературному душеприказчику Шахерезады, предлагают писать статьи и читать лекции о ее творчестве. Он рассказывает о своей дружбе с писательницей, ее решении удалиться из общественной жизни, ее возвращении на родину. Когда возникают вопросы о ее привычках, о том, почему ближе к концу жизни она стала затворницей, о ее характере, Пепито звонит своей тете или сестрам Альмы. Если те не знают ответа, Пепито его придумывает. Почему бы и нет? Как-никак сама Шахерезада была выдумкой Альмы Круз.
Он часто вспоминает их единственную встречу. Шахерезада не проронила почти ни слова. Она сидела и молча слушала рассказ Пепито. Он все время заглядывал ей через плечо, как ребенок, которому не терпится выведать тайну. Наконец он задал вопрос, который не давал ему покоя: «Над чем вы работаете?»
Шахерезада развернулась на стуле, чтобы посмотреть, что имеет в виду ее гость. «Ах, это». – Она пожала плечами, увидев каракули на странице, и протянула ему блокнот. Разобрать написанное было непросто из-за обилия вычеркнутых слов и их замен на полях, в свою очередь вычеркнутых в пользу новых вариантов. Каждое слово было не совсем тем, которое она искала.
Пепито с трудом прочитал фразу, написанную ее почерком: «Все сущее останавливает меня, нашептывая мне свою историю».
Описание ее недуга или памятная цитата? Он не осмелился докучать Шахерезаде новыми вопросами из опасения, что та выставит его вон. Кто предложил прогуляться на свежем воздухе, он или она?
Ночь, хотя и безлунная, была усыпана звездами. Он подал ей руку, словно приглашая на танец.
«Прямо как Эль Хефе», – рассмеялась она.
Пепито спросил, что она имеет в виду.
«Монте-Кристи, тысяча девятьсот двадцать седьмой год, – ответила она. – До вашего рождения».
«Но вас тогда тоже не было на свете», – напомнил он.
«Была, когда писала о ней».
Вероятно, писательница имела в виду неоконченную рукопись о Бьенвениде. Пепито знал кое-что о ее сюжете из давних интервью, в которых Шахерезада подробно рассказывала о своих исследованиях для этого романа. Теперь его черновики похоронены на этом кладбище. Кому-то следовало бы их выкопать и попытаться восстановить заброшенный роман.
Они шли медленно, так как на кладбище не было освещения. Шахерезада была босиком, а землю усеивали острые камушки, выброшенные гвозди и обрывки проводов, оставленные строительной бригадой. Пепито предложил включить фонарик на своем телефоне.
Она отказалась: «Мои ноги знают дорогу сердцем». С каждым шагом она, смеясь, повторяла эти слова: «Ноги, сердце, ноги, сердце», как маленькая девочка, заучивающая названия частей своего тела.
Они молча бродили взад-вперед по импровизированным рядам.
«Мне потребовалось так много времени, чтобы здесь оказаться, – произнесла наконец Шахерезада. – Целая жизнь».
Имела ли она в виду свое возвращение со своими историями на родину или это совместное молчание под звездами? Пепито не спросил об этом, не желая разрушать чары.
И все же что-то оставалось незавершенным. Какой-то недавно приснившийся ей сон, который ее озадачил. Надругательство в основе моего искусства. «Она что, цитирует саму себя?» – задался вопросом Пепито.
Шахерезада остановилась перед одной из статуй. Пепито был рад отвлечься. Он достал телефон, чтобы прочитать надписи. Это была та самая надгробная скульптура, которую он уже видел со своей тетей: голова на длинном стебле шеи, лицо, покрытое шрамами букв, слова, нацарапанные поперек рта, словно толстая черная нить, сшивающая губы. Он склонил голову набок, чтобы различить мелкий шрифт: Бьенвенида? Иносентия? – во время танца Эль Хефе повторял ей на ухо ее имя.
Когда он прочитал вслух надпись на надгробии Бьенвениды, Шахерезада снова разволновалась.
«Вы это слышите? – прошептала она. – Эти завывания?»
Пепито собрался было ответить «нет», чем растревожил бы ее еще больше. Но, к счастью, на одном из деревьев запела птица.
«Вы об этой птице?»
Как он мог ее не слышать? Казалось странным, что птица поет в такой поздний час.
«Как она называется?» – спросила Шахерезада.
Те немногие птицы, чьи названия знал Пепито, обитали на севере. Конечно, были еще и литературные птицы из книг: ворон По, черный дрозд Стивенса и малиновка из стихотворения Дикинсон.
«Соловей», – неуверенно ответил он.
Шахерезада шлепнула его по руке.
«Опять врете. Настоящее название! Скажите мне!» – настойчиво потребовала она, как капризный ребенок.
«Ya, ya»[484], – сказал Пепито, поглаживая ее руку на сгибе своего локтя. Шахерезада притихла, успокоенная его прикосновением, а может быть, самой песней.
«Прекрасно», – сказала она, когда птица умолкла.
IV
Colorín
