Кладбище нерассказанных историй - Джулия Альварес

– Называйте ее как угодно, но это была жизнь. Со временем я научилась принимать то, чего не могла изменить, но это было очень трудно и для меня, и для Одетты. Думаю, тогда-то и начались все ее проблемы – она никак не могла остепениться. Я перестала вести счет ее разводам.

Наши истории близятся к завершению. Мы переходим в прошедшее время. Я оттягиваю неизбежное, как и на Альфе Календа, не желая, чтобы моя выдуманная жизнь заканчивалась.

– Значит, мы больше никогда не встречались? – неуверенно спрашивает донья Бьенвенида.

– Никогда, кроме как в истории, которую так и не дописала о нас моя дочь.

– Ваша дочь? Шахерезада, наша рассказчица, – ваша дочь?

– Да, сеньора. Наша несостоявшаяся рассказчица. Для вас Шахерезада, для меня – Альма. Признаюсь, поначалу я был разочарован, что она не написала обо мне ту книгу, которую всегда обещала написать. Но в конечном счете я согласился с ее матерью. Действительно ли я хочу, чтобы наша личная жизнь была выставлена на всеобщее обозрение и осуждение? Разве когда тебя перекраивают по образу и подобию кого-то другого – это не еще одна форма смерти? И, как вы уже слышали, есть стороны моей жизни, которые я хотел сохранить в тайне, те части меня, с которыми я не мог смириться до этого момента.

Я чувствую, как в голове Бьенвениды зарождается вопрос. Я пресекаю его своим собственным вопросом. Даже здесь, в черновой версии, я предпочитаю увиливать.

– Донья Бьенвенида, мне всегда было интересно, что поддерживало в вас волю к жизни? Помимо Одетты, – добавляю я, предвосхищая ее ответ.

– Ах, Мануэль, – вздыхает Бьенвенида. Ее голос звучит так тихо, что я не уверен, в самом ли деле его слышу. – Что тут скажешь? Те долгие дни в больнице, странная боль в моей отсутствующей ноге, протез на несколько тонов светлее моей кожи, к которому я так и не приспособилась. Такая долгая зима, снег, который все падал и падал. Даже сейчас, когда все это позади, я чувствую тяжесть тех лет. Самые счастливые моменты моей жизни остались в прошлом. Я стала призраком раньше срока. – Она смеется, пытаясь придать легкости этой грустной мысли. – А как насчет вас? – спрашивает она. – Какое время в вашей жизни было самым счастливым?

– Я всегда считал самым счастливым тот месяц в Нуэва-Йорке, когда я был безумно влюблен в Лусию. Но эта любовь принесла мне столько душевной боли. Я искал счастья с Татикой, но и это тоже привело к душевной боли. Это был конец Альфы Календа в том виде, в каком я ее знал. Истории, которые были ее воздухом, солнечным светом и сутью, исчезли. Зависимый от светловолосых сиделок, сидя в доме престарелых и глядя, как падает снег, я разработал целую теорию: счастье – это не статичное состояние. Счастье циркулирует. Что будет, если остановить кровообращение?

– Пациент умрет? – предполагает Бьенвенида.

– Вот именно. Замкнувшись в себе, я остановил кровоток. Эти последние месяцы, проведенные среди чужих людей в доме престарелых, были для меня одними из самых счастливых.

Какое-то время мы молчим. «Это тоже счастье», – думаю я.

Бьенвенида разрушает чары и задает назревший у нее вопрос:

– Что же все-таки случилось с Татикой?

– Я позаботился о ней. В частном порядке. Ей так и не сказали, кто на нее донес, но я уверен, что она догадалась. Как ни странно, она не обличила меня и не пыталась связаться со мной или с моей семьей. Я мучился чувством вины один. Воспоминание о моем предательстве стало моим личным внутренним адом, заменило Альфу Календа и усугубило мое одиночество.

На протяжении многих лет я держал ее в поле зрения через своего знакомого в Игуэе, где она поселилась. Узнав, что Татика, как и Лусия, впала в деменцию, я договорился, чтобы ее приютили монахини. Насколько я знал, у нее не осталось родни. Мне было жаль отдавать ее в hospicio, но когда я сам попал в дом престарелых, то счел уместным, что мы разделяем этот общий опыт, живя параллельными жизнями. Странным образом от этого мне стало легче.

Время от времени передо мной возникало ее лицо, и я звал ее. Говорят, я умер от сердечного приступа. Я умер от стыда, только и всего.

– Интересно, испытывал ли когда-нибудь Эль Хефе подобные сожаления по отношению ко мне? – задумчиво произносит Бьенвенида. – Помню, в Париже он назвал меня своим талисманом. Но была ли это любовь? А вы как думаете, Мануэль? Любил ли он меня когда-нибудь?

Это самый трудный вопрос. Чтобы ответить Бьенвениде, мне придется проникнуть в чувства своего злейшего врага. Но это самое малое, что я могу сделать, чтобы облегчить ее страдания.

– Ну, донья Бьенвенида, кто же знает? – Я преодолеваю свое сопротивление и погружаюсь в этот круг ада, сердце моего угнетателя. – Да, пожалуй, по-своему он вас любил.

Бьенвенида

Я чувствую нежелание Мануэля. Почему я все еще ищу утешения, вовлекая других в свой самообман? Неужели жизнь ничему меня не научила, неужели я снова совершу всё те же ошибки? Моя жизнь была полна неверных поворотов и тупиков.

Вновь и вновь передо мной разверзалась пропасть. Я пыталась оградить сначала Одетту, а затем и моих внуков от ужасных историй о режиме, о котором мы узнавали всё больше и больше. Я не хотела, чтобы они возненавидели себя из-за того, что в их жилах течет жестокая кровь. Когда Эль Хефе убили, мне позвонил с этим известием кузен Хоакин. «Не общайся с прессой», – предупредил он. В то время мы жили в Техасе, и никто не подозревал, что милая abuelita[460] трех буйных подростков и тихой наблюдательной девочки когда-то была первой леди, брошенной женой могущественного человека. Я повесила трубку, и мне показалось, что дверца моей клетки распахнулась, но я не знала, куда идти. Начинать жизнь сначала было слишком поздно. Я могла лишь двигаться дальше, не оглядываясь назад, иначе я превратилась бы в соляной столп, как та женщина из Библии, от всех слез, которые я бы пролила, и не только по себе, но по всем нам, по множеству погибших, по скорбящим выжившим, по мучимым совестью осведомителям. «Изыди, Сатана!» – как сказал наш Господь лукавому.

Но прошлое все равно настигло меня. Однажды моя внучка, родившаяся и выросшая в Штатах, вернулась домой после урока истории с вопросами о бывшем «беспощадном диктаторе» острова. Что он творил! Убивал всех, кто был с ним не согласен, расправился с этими сестрами Мирабаль[461], велел зарубить всех этих гаитян мачете, чтобы