Останься со мной - Айобами Адебайо
Я отказывалась воспринимать себя как первую жену.
Легче было притвориться, что Фуми не существует. Я продолжала просыпаться рядом с мужем; тот лежал, распростершись на кровати и накрыв лицо подушкой, чтобы свет от моей лампы не попадал в глаза. Я щипала его за шею, пока он не вставал и не шел в ванную, отвечая на мое приветствие кивком или взмахом руки. По утрам, до первой чашки кофе и холодного душа он плохо соображал и не мог связать двух слов.
Через пару недель после первого появления Фуми в нашем доме незадолго до полуночи зазвонил телефон. Когда я села в кровати, Акин уже бежал к телефону. Я дважды дернула за шнур лампы, и включились все четыре лампочки, залив комнату светом. Акин снял трубку и, нахмурившись, стал слушать.
Он положил трубку, вернулся и сел рядом со мной.
— Звонил Алийю, директор головного офиса в Лагосе[11]. Говорит, завтра банк открывать нельзя. — Он вздохнул. — Был военный переворот.
— О боже, — ахнула я.
Некоторое время мы сидели молча. Я думала о жертвах и о том, что ждет нас в грядущие месяцы. Охватит ли страну хаос и кровопролитие? Я была тогда слишком маленькой и ничего не помнила, но знала, что военные перевороты 1966 года привели страну к гражданской войне. Я утешала себя, вспоминая, что волнения после недавнего переворота, случившегося всего год и восемь месяцев назад, утихли за несколько дней. Тогда главой государства стал генерал Бухари. Тогда нигерийцы решили, что им надоело коррумпированное гражданское правительство, которое сместил Бухари с товарищами по оружию.
— А Бухари точно свергли?
— Похоже на то. Алийю говорит, его уже арестовали.
— Надеюсь, никто не погиб. — Я дернула за шнур; три лампочки из четырех погасли.
— Что за страна, — вздохнул Акин и встал. — Пойду спущусь, проверю двери.
— И кто теперь главный? — Я откинулась на подушку, хотя знала, что уснуть уже не смогу.
— Алийю не сказал. Утром узнаем.
Утром мы ничего не узнали. В шесть утра по радио выступил военный офицер, осуждавший действия предыдущего правительства. Но про новое он ничего не сказал. Акин ушел на работу, чтобы успеть до протестов. Я осталась дома, зная, что после сегодняшних новостей мои стажерки вряд ли явятся в салон. Не выключая радио, обзвонила всех знакомых в Лагосе: хотела удостовериться, что они живы. Но военные отключили лагосские телефоны, и я не дозвонилась. В полдень послушала новости и, наверно, уснула. Акин вернулся, когда я проснулась; от него я узнала, что новым главой государства назначен Ибрахим Бабангида.
В последующие недели Бабангида стал называть себя не только главой государства, но и президентом, как будто вооруженный переворот приравнивался к выборам. А главное, что и другие его так называли. В остальном наша жизнь шла как обычно; как и вся страна, мы с Акином быстро вернулись к привычному распорядку.
В будни мы с мужем чаще всего завтракали вместе, ели вареные яйца с поджаренным хлебом и пили много кофе. Мы любили пить кофе из одинаковых красных чашек с такими же маленькими цветочками, что на столовых салфетках, без молока и с двумя кусочками сахара. За завтраком обсуждали планы на день. В ванной протекала крыша, и надо было вызвать кого-нибудь ее починить. Бабангида только что назначил новый совет министров; мы обсудили их по очереди. Соседская собака лаяла всю ночь; мы жаловались друг другу, что, если это не прекратится, придется ее прикончить. Новый сорт маргарина, кажется, оказался слишком жирным. О Фуми не говорили никогда, даже случайно не упоминали ее имя. После завтрака относили тарелки на кухню и оставляли в раковине, мыли руки, целовались и возвращались в гостиную. Акин брал пиджак, перекидывал его через плечо и уходил на работу. Я поднималась в комнату, принимала душ и шла в салон. Так продолжалось днями, неделями и месяцами, как будто в браке нас по-прежнему было двое.
А потом однажды Акин ушел на работу, а я поднялась на второй этаж и увидела, что крыша обвалилась. Тем утром шел дождь, и промокший асбест, видимо, не выдержал давления скопившейся воды; квадратик кровли, где была протечка, прорвало ровно посередине, и вода хлынула в ванную. Я решила все равно помыться здесь, потому что с тех пор, как мы поженились, ни разу не пользовалась другими ванными в доме. Но дождь не прекращался, а дыра в асбесте располагалась таким образом, что какое бы положение я ни заняла, мне никак было не укрыться от воды, щепок и кусков металла, летевших в ванную вместе с водой.
Я позвонила в офис Акина и велела его секретарше передать, что крыша лопнула, после чего впервые приняла душ в гостевой ванной в конце коридора. В этой непривычной ванной я вдруг подумала, что, если Фуми решит приходить к нам и ночевать в хозяйской спальне, мне придется все время принимать душ в этой крошечной душевой кабинке. Я смыла мыльную пену, вернулась в хозяйскую спальню — которая все еще была моей — и стала одеваться на работу. Перед тем как спуститься, проверила протечку: хуже не стало, но вода по-прежнему стекала в ванную.
Я открыла зонтик и бросилась к машине. На улице начался настоящий потоп; ветер бушевал и пытался отнять у меня зонтик. Туфли промокли насквозь, не успела я добежать до машины. Я сбросила их и надела шлепки, в которых водила машину. Повернула ключ в зажигании и услышала бесполезный щелчок. Машина не заводилась. Я пробовала снова и снова, но безуспешно.
С тех пор как Акин подарил мне машину на свадьбу, у меня ни разу не возникало проблем с моим верным голубым «жучком». Акин регулярно возил его в сервис, проверял масло каждую неделю и делал все, что нужно. Дождь лил как из ведра, идти пешком в салон не было никакого смысла, хотя он находился не так уж далеко от нашего квартала. В соседском дворе ветер сломал несколько веток; мой зонтик не продержался бы и пары минут. Я осталась сидеть в машине, глядя, как зеленые сильные ветки сопротивляются ветру, ломаются
