Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин
Хитрый путь проделал я по направлению к Джакомо. Уговорил маму уговорить еще одну соседку, библиотекаря научной библиотеки, выписать своему сыну билет, как взрослому, не подозревая, что мне было надо на самом деле.
Мама уговорила, тетя Муся выписала временное удостоверение, длинное, как закладка, его трудно было спрятать в карман, не изломав.
Показывать его в библиотеке можно было только тете Мусе в определенные часы ее смены, чтобы она мне, любознательному мальчику, выдала Толстого по школьной программе и посадила в угол зала, подальше от посторонних глаз. Не будем воспевать залы библиотек, они давно не для нас.
По моей просьбе вместе с Толстым она принесла мне Казанову, восемь томиков в коленкоровом переплете, которые, судя по вкладышу, восемь лет до меня никто не брал, а тот или та, кто брал, так и остались для меня неизвестными партнерами по самой острой игре в мире — любовной, на высоких образцах, не просто из любопытства, а с жаждой подражания.
Вcему хотелось научиться сразу. Джакомо проторил путь, и ты пошел, пошел, оказывается, никто и не заметил, что, прикрывшись Толстым, ты идешь дорогой Казановы, оказавшейся длинной-длинной, скучной-скучной, пресной, сплошной пустыней любви. Все в его жизни было главным, сплошной фон, ничего не задевало сердца.
Возможно, он был неталантлив, возможно, плохо переведен, но чтение это не оправдывало риска быть уличенным и изгнанным из библиотечного рая. Кто эти женщины, повстречавшиеся ему, чем прекрасны, какими знаниями он им обязан?
Любопытство мое оказалось сильней его жизни. Это не я, а он тащился за мной по страницам собственной биографии.
Лестно было читать Казанову и равнодушно. Легко и беззаботно он смахнул первую пыльцу любви, и будущее на время показалось скучным. Оставалось только жить своей жизнью, исправляя его ошибки.
Ни одно приключение недостойно пересказа, все равно как раскладывать передо мной колодки орденов, чтобы я сам догадался об его заслугах. Но все-таки это были не чердаки и подвалы, это были покрытые зеленым сукном столы под чалмами-лампами в читальном зале научной библиотеки, куда таких, как я, пацанов не пускают!
Кажется, я затаскал свой билет или тетя Муся догадалась, кем была в моей игре с постижением истины, и отобрала — не помню. Но в одно совсем непрекрасное утро билет исчез и мои похождения с Казановой на радость мне самому наконец прекратились.
Любовь — это успеть раздеться и одеться, раздеться и одеться — вот все, что я понял, и овладеть этим казалось совсем несложным. Больше он ничего не обещал и ничему не научил, Джакомо, эта слабая надежда эротоманок.
Моя любовь осталась где-то за пределами коленкоровых переплетов, подвалов и чердаков, осталась как только мне принадлежащая, моя собственная пустыня, по которой я бреду и бреду наудачу.
Никогда и нигде не напишу, как это делается, когда мы вдвоем, знаю только, что не так, как у других, а у других не как у меня, и этим опытом бессмысленно делиться, он исчезает сразу, как только ты его приобрел, как только попытался вглядеться в ее растерянное лицо.
Хватит, хватит, я пытался писать о фоне, а нарвался на самое главное, на то, что проглядел великий любовник, перечисляя встречи и победы. Он был неудачлив, Казанова, этот жалкий регистратор любви.
Что делать мне теперь, какую импровизацию предпочесть самой жизни, такой единственной, такой бурлящей, не желаю ее отпускать, что делать мне теперь без наставника? Продолжать ошибаться, вот и все, что мне разрешено было понять.
Иногда думаешь — зачем люди пишут столько слов, вздохов, междометий! Чтобы осуществиться в других, неизвестных, придуманных, ненастоящих, никогда не бывших, передоверить им свои ошибки, наделить своими мечтами, зачем некоторые, вроде меня, все-таки пишут?
Чтобы убедиться, что научился писать, есть о чем, что недаром прожита жизнь, чтобы когда-нибудь умереть в этих бесплодных писаниях.
Ведь это единственное, что я люблю и что делаю, конечно же, плохо, потому что жил Пушкин, а он все успел, все, все, и никто не убедит, что он оставил для таких, как я, толику свободного места.
Мы пишем, на полях не умещаясь, стыдливо и безобразно. Никакая большая мысль, никакая великая миссия писательства не освещает нам путь, мы даже не знаем, для чего производим это бессмысленное махание карандашом или ручкой. To, что я придумал о мире, им не является, только твое прикосновение, твое единственное прикосновение дает надежду, но ты, наверное, умерла.
Я не выбирал сам, я был ведомый, меня следовало поставить лицом к цели и подтолкнуть. Дальше летел уже сам, в нужном направлении, ни о чем не расспрашивая, никого не беспокоя.
Я бежал по улицам, всасывавшим воздух с моря про запас, чтобы жить, чтобы на всех хватило, потому что люди были жадными до жизни и ничего для себя не жалели.
Расточительные, жрущие, земные, без лишних фантазий, они искали разные возможности удовлетворения своего аппетита, своего интереса к жизни. Они ели, они ели всегда или готовились есть.
Когда успел проголодаться этот ненасытный город?
Я просыпался на третьем этаже, когда внизу на улице переругивались, отхаркивались, отворяли двери хлебных и продуктовых магазинов, когда дамы с кошелками разбегались в разные стороны — кто на Привоз, кто к Новому базару. Их было не догнать. Я не успевал одеться, а они уже возвращались, «сделав базар», как у нас говорили. Это было важным делом — насытиться самим и накормить своих. Это было делом жизни.
Тe, кто торговали, тоже ели, но осторожно, чтобы осталось для продажи, остальные же обступали продавцов плотно, отталкивали друг друга и только потом начинали пробовать. Это был ритуал, в котором до сих пор нуждается моя душа.
Попробовать первым, раньше всех самое свежее, самое вкусное, благоухающее. Идти за папой между крытых железом рядов, смотреть, как он морщится недовольно, пробуя, сбивая цену, пробовать вслед за ним и зорко вглядываться в мешочников, подозревая, что лучшее они так и не выложили, припрятали, а для нас высыпали просто позавчерашние крохи, чтобы мы смели их с жадностью первопроходцев, удовлетворились, и тогда уже можно доставать из мешков свежий товар.
Но это пустые наветы, потому что аппетит налетал, разгорался, и столько об этом написано, прочитано, спето, что совестно писать.
Одесса запасалась. То ли она знала какие-то страшные времена, то ли понимала, что те, от кого зависит, всегда все могли отобрать.
Большая часть детства приходится на Чернигов, ритмическая ее часть, Одесса, — лирика новорожденного в крови и нечистотах.
Утро — бездонная кошелка, женщины на трамвайных остановках, пристраивающие купленное между ног и
