Кладбище нерассказанных историй - Джулия Альварес

Вернувшись в свою каситу, Альма, снова проснувшаяся рано, чтобы отвезти сестер в аэропорт, ложится вздремнуть. Впервые с тех пор, как она покинула Штаты, ей снится ее подруга-писательница: «Их ты тоже собираешься предать?» «Кого?» – хочет спросить Альма, но в полдень, когда большинство приличных существ устраивают сиесту, поднимает крик какая-то неугомонная птица. Певунья, не желающая умолкать. Альма заглядывает в справочник в поисках названия птицы, которая поет в любое время дня и ночи: возможно, название загонит ее в клетку или, по крайней мере, доставит ей, Альме, удовольствие и подарит иллюзию контроля.

Cigüita?[440] Ruiseñor?[441] Martinete?[442]

Впереди долгий день, в течение которого ее никто не побеспокоит. Чтобы обеспечить себе уединение, Альма по-прежнему отговаривается тем, что занята писательством. Ворота, остававшиеся открытыми во время строительства каситы, чтобы облегчить доступ рабочим, снова заперты, а коробочка для историй включена и работает по сокращенному графику, когда у Альмы или, чаще, у Филомены есть время слушать.

Ее проект наконец завершен: заброшенные рукописи погребены в земле, словно спящие семена, которые никогда не прорастут, если какой-нибудь другой писатель не раскопает историческую фигуру вроде Бьенвениды и не напишет роман, так и не дописанный Шахерезадой.

Но история папи точно останется нерассказанной. Посетив Татику, Альма осознала, как плохо она знала своего отца. Лишь маленькое государство папи на большом континенте Мануэля Круза. Сдержанные, отобранные специально для дочерей истории, которыми он делился на протяжении многих лет, оказались препятствиями на пути к пониманию того, кем он был на самом деле.

Так что да, Альма может ответить своей подруге-писательнице из тревожного сна, что готова выйти за пределы ухоженных лужаек королевства добрых историй. Если это предательство, значит, так тому и быть. И все же ей не дает покоя намек подруги на то, что она, Альма, отъявленная предательница: «тоже» подразумевало, что были и другие, кого она предала. Кого еще, помимо себя самой, имела в виду ее подруга-писательница? Альма обращается в памяти к последней строчке своего первого романа: «Пушистое черное существо… жалующееся на какое-то надругательство, лежащее в основе моего искусства»[443]. Когда она это писала, то не имела ни малейшего представления, что это значит. Читатели спрашивали о смысле этой жуткой концовки, и единственным, что Шахерезада могла сказать, было: «Понятия не имею». Она до сих пор толком не знает.

К неугомонной птице присоединяются листья лавра, в чьем шелесте слышатся передаваемые заговорщицким шепотом истории. Им вторит глухой рев промелькнувшего самолета, в котором дремлют ее сестры, летящие на север. Ползучая трава, пробивающиеся корни, полосатые камушки – свои истории бормочет всё. Пока Альма не заткнулась, она и не догадывалась, что истории рассказывает даже сама земля.

По мере того как слух Альмы привыкает к тонкостям, звуки, поначалу очень тихие, нарастают и обретают смысл. Она достает из ящика буфета ложечку, чтобы размешать молоко в кофе, и столовые приборы рассказывают о своем путешествии с бокситовых рудников близ Педерналеса, о том, как их красную руду добыли из земли и погрузили на корабли, направлявшиеся на север, где, переработав их в алюминий, придали им неестественные формы и остроту, о рабочих, которые их расфасовали, о коробках, по которым их разложили, о ртах, которые они наполняли лакомствами, о мясе, которое они разрезали, о санкочо, которое они зачерпывали…

Альма с грохотом задвигает ящик и споласкивает ложку, чтобы смыть историю, но воде тоже есть что рассказать: о том, как она ручейком вырвалась из-под земли в горах Центральной Кордильеры и превратилась в ручей, как стекла вниз и соединилась с другими ручьями в реку, о зловонных химикатах и мусоре, сбрасываемых в ее потоки, об обильных дождях, о разливающихся руслах, затопляющих долины, о настойчивом стремлении накормить море, накормить море. Ставни дребезжат, ветер, дующий с океана, усиливается, повествуя о том, где он побывал, о парусах, которые он наполнял, об отчаянных путешественниках на борту yolas[444], молящихся об удаче богу штормов Хуракану и Богоматери Альтаграсии, пусть мы достигнем Пуэрто-Рико до того, как нас обнаружит береговая охрана. У каждого на борту есть своя история, которую разносит ветер.

– Фило! – кричит Альма.

Услышав отчаяние в голосе доньи, Филомена прибегает со всех ног.

– ¿Qué? ¿Qué le pasa, doña?[445] Что случилось?

Альма не знает, что сказать.

– Ты их слышишь?

Филомена склоняет голову набок, словно не понимая, что имеет в виду донья.

– Шар, женщину с зашитыми губами? Вы велели мне слушать.

Ответ Филомены приносит Альме облегчение. Она не одинока.

Альма жалуется Браве. Истории все еще говорят с ней, теперь к ним присоединяются другие истории, все больше и больше историй. Что-то не так.

– ¿Talvez me estoy volviendo loca?[446]

В мыслях Альмы витают призраки предков, потерпевших кораблекрушение в своем воображении, например папи, заточенный на Альфе Календа и остававшийся скрытным до последних дней жизни. Как-никак в жилах Альмы течет та же кровь.

– Mujer[447], хватит видеть во всем признак болезни, – с досадой вздыхает Брава.

– Но их так много! А здесь не осталось места. – Альма постукивает себя по лбу.

– Тогда запиши их, – советует Брава. – El papel lo aguanta todo, – добавляет она. В отличие от Альмы, бумага все стерпит.

Но даже чистым страницам блокнота Альмы есть что рассказать. О саженцах, посаженных в лесах, о десятилетиях выращивания, о вырубке, об истирании в волокнистую массу, о прессовании и сматывании в рулоны, о резке и сшивании в переплет.

Альма не может не слушать. Любознательность? Пристрастие? Зависимость? Одержимость? По-прежнему безнадежно, беспомощно влюбленная в присваивание всему имен, она ищет точное слово, чтобы описать свои чувства.

Филомена

За несколько недель, прошедших с тех пор, как сестры доньи Альмы уехали, Филомена заметила в своей хозяйке перемену. Сегодня та зовет Филомену с таким надрывом, будто в касите пожар. Филомена бросает все дела, но донья всего лишь хочет расспросить ее о голосах.

Филомена подумывает рассказать все, что она узнала от дона Мануэля и доньи Бьенвениды. Но если человек или люди решают унести свои истории с собой в могилу, вправе ли она их предать? Знает ли кто-то из тех, кто окружает ее мать в новой жизни, которую та начала, покинув кампо, о ее прошлом? Каждый раз, когда дон Мануэль упоминает о своей Татике, Филомена невольно вспоминает о собственной матери. Не случилось ли нечто подобное с мамой? Филомена никогда не узнает наверняка, почему ее мать сделала то, что сделала. Или Перла. Почему ее сестра