Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

из рук. Со всей силы, которая только во мне есть, я выдергиваю толкач из хватки Мартина. И сразу же замахиваюсь. Удар приходится ему по плечу. Его лицо искажается такой болью, что я догадываюсь: под мышкой тоже есть бубон. Но мне сейчас не до сострадания. Я поднимаю свое оружие над головой, чтобы нанести еще один удар, но Мартин кидается вперед. Он спотыкается о кадку и буквально падает на меня. Я кричу так громко, что начинает болеть горло. Я кричу и кричу, с закрытыми глазами, а его тело, все в бубонах, лежит на мне. И тут я слышу далекий голос матери и тогда прекращаю кричать. Осознаю, что Мартин больше не шевелится.

С плачем, с трудом дыша, я выбираюсь из-под его тела и отползаю в сторону. Прижавшись спиной к стене, смотрю на мать, которая с жердью в руке склоняется над Мартином. Позади нее стоит Клартье, от ужаса прикрыв рот рукой.

Я вскакиваю в полный рост и с отвращением гляжу на неподвижное тело.

– У него чума. Боже, он упал прямо на меня!

– Снимай одежду, я ее сожгу, – говорит мама. – Помойся под водокачкой. Давай, Катрейн, не стой столбом.

Я кидаю еще один взгляд на Мартина, потом разворачиваюсь и выбегаю из амбара.

Глава 39

Я еще никогда так быстро не раздевалась. Прямо посреди двора, на виду у всех, кто случайно может идти мимо.

Вот, значит, как Бог решил со мной поквитаться – через брата Говерта. Ловко! Но я так просто не сдамся. Я моюсь водой из водокачки и тороплюсь назад в дом, чтобы одеться в новое. К тому моменту, когда я вновь выхожу, от моей старой одежды не остается ничего, кроме горстки обгорелых клочков, которые мама сметает и выбрасывает в мусорную кучу.

Как раз в это время возвращаются отец с Дирком и Лау.

– Я видел дым, – говорит он с непонимающим взглядом в сторону черного пепелища.

Мама подзывает его к себе и открывает дверь амбара, которую до этого заперла на замок.

– Он напал на Катрейн. – Мама кивает на тело Мартина. – У него чума.

При этих словах отец, который собирался войти внутрь, замирает.

– Чума?

– Что ему здесь было надо? – спрашивает Дирк.

– Он пришел за Катрейн.

Мы все собрались вокруг Мартина и смотрим на него. Отец молчит, братья тоже. Мартин постепенно приходит в себя и издает стон.

– Что нам с ним делать? – спрашивает Лау.

– Ничего. – Отец резко оборачивается. – Это его дело. Не подходите к нему.

Несмотря на запрет, в конце дня я пробираюсь к амбару. С безопасного расстояния смотрю на Мартина: он лежит на спине и глядит в потолок. Он медленно поворачивает голову в мою сторону и открывает рот. Становится видно его черный распухший язык. Я с содроганием отступаю назад.

– Не уходи, – его слова едва можно разобрать. – Пожалуйста.

Не обращая внимания на его приглушенные стоны, я разворачиваюсь и беру с полки деревянную миску. Наполняю ее у водокачки и возвращаюсь обратно. Близко подойти не решаюсь; ставлю миску на пол и шваброй подвигаю ее к Мартину. Он приникает к ней губами и пьет.

Тем временем я его с ужасом разглядываю. Изо рта и носа у него идет кровь, глаза блестят от жара. Там, где куртка задралась, видны бордовые и черные подкожные пятна. И бубоны, еще больше, чем днем.

Рядом с его головой стоит пустая кружка, то есть кто-то еще приносил ему попить. Больше мы ничего не можем для него сделать.

– Катрейн, – хрипло произносит он, когда я отворачиваюсь.

Я вопросительно смотрю на него.

– Говерт… это была ты?

Сначала во мне происходит внутренняя борьба, а потом я тихо отвечаю:

– Это еще важно?

Он медленно мотает головой и смотрит наверх, будто уже видит краешек того места, где скоро окажется.

Утром отец находит Мартина мертвым. Вместе с Лау они заворачивают тело в простыню и оттаскивают на обочину. Оттуда его на следующий день заберет телега, на которой увозят умерших от чумы.

Мы с мамой отмываем пол горячей водой, а затем сжигаем всю нашу одежду. После этого закрываем амбар на засов и возвращаемся к привычным делам.

Много дней мы внимательно наблюдаем за собой и друг за другом. Любое покашливание, малейшее повышение температуры тела или легкая головная боль – уже причина для серьезного беспокойства. Особенное внимание уделяется мне самой. Проснувшись, я первым делом проверяю паховую область и подмышки. Рука раз за разом скользит по телу, ощупывая и на всякий случай надавливая. Когда и под кожей ничего не обнаруживается, я всякий раз вздыхаю с облегчением. Но и днем и вечером я остаюсь настороже, потому что чума может проявиться в любой момент. Как и остальные, я по три раза в день принимаю настойку. Она меня успокаивает и слегка затормаживает. Не знаю, за счет чего: благодаря настойке или же милость Божия еще простирается на меня, но я не заболеваю. Никто из семьи также не заболевает, и через неделю уже есть основания полагать, что от чумы мы спаслись.

По деревне чума прошлась как порыв ветра, забрав там и сям несколько жертв. Иногда мы получаем передаваемые из уст в уста известия об обстановке в Алкмаре. Однажды, увидев коробейника, я подхожу к дороге, идущей вдоль фермы, и спрашиваю, не знает ли он чего о трактире «Тринадцать балок».

– Это тот, что у Песчаных ворот, барышня? Он закрыт. К дверям приколочена большая буква «P».

Я смотрю на него с ужасом.

– Они ведь не могли оба…

– Когда чумой заболевает один, то и у другого времени остается в обрез. Но кто знает, барышня. Бывает, что люди не умирают. Не отчаивайтесь.

Я пытаюсь не отчаиваться, но это дается нелегко.

На следующий день другой прохожий подтверждает, что «Тринадцать балок» закрыты и трактирщик с женой умерли. В ту ночь я засыпаю в слезах.

В середине августа число новых случаев заражения в Алкмаре снижается, и я начинаю подумывать о возвращении в Делфт.

Маме хотелось бы, чтобы я осталась у них до родов, но для меня это слишком долго. Живот все больше мешает, если ждать еще дольше, то путешествовать будет тяжело. А после родов, с ребенком на руках, так и вовсе. К тому же я очень хочу вернуться: скучаю по Эверту и беспокоюсь, не только за него, но и за моих друзей. Вести о том, как обстоят дела в разных городах, настолько противоречивы, что я и не