Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт
На всякий случай в последующие дни я почти не выхожу из дома. Работы на ферме много, а за ее пределами мне все равно делать нечего. К тому же чума не заставляет себя ждать, в Алкмаре уже очень много жертв. С нашего двора видны клубы дыма – это на городских стенах горят бочки с дегтем, чтобы отогнать ядовитые испарения. Мои мысли крутятся по одному и тому же мрачному кругу: от Эверта к Брехте и Мелису и обратно.
Мы узнаем новости благодаря тому, что мимо нашей фермы проплывают лодки: люди, в том числе односельчане, в панике рассказывают, что в Алкмаре по несколько раз в день собираются погребальные процессии. От открытых могил идет страшная вонь, и все больше домов, где к дверям приколочена медная буква «P»[28], предупреждающая о том, что там есть зараженные.
Каким-то образом чума путешествует вместе с людьми, так что городская управа Алкмара решила свести риски к нулю. Шкуры, кожа, шерсть и ношеная одежда объявлены вне закона, ломбарды и старьевщики обязаны прекратить торговлю. Но их все и так обходят за версту. То же касается торговцев мехами, чулками и шапками. Их беспардонно выставляют из города.
Фермерам разрешено торговать только за воротами. Съестное, изготовленное из молока, не возбраняется, но к продаже овощей и фруктов другое отношение. Считается, что некоторые плоды способствуют распространению чумы, и поэтому на всякий случай власти запрещают все сразу. Особенно сливы, которые так похожи на чумные бубоны, – к ним и близко не подходят.
Де Рейп отделяет от города всего семнадцать километров, и страх, что чума перебросится и сюда, очень велик. Отец гонит со двора любого чужака и запрещает нам ходить в деревню. Мы переходим на самообеспечение.
Я выдаю всем своим по флакончику настойки, к чему они относятся скептически. Сейчас в ходу такое количество всевозможных снадобий, что уже непонятно, чему верить. Но мои слова о том, что это средство посоветовал врач из Амстердама, который лечит знатных горожан, оказывают решающее действие.
Через неделю после приезда я впервые чувствую, как шевелится малыш. В тот же день до Де Рейпа добирается чума.
В деревне нет ворот, которые можно запереть на засов, вокруг нет стен, которые помогут укрыться от нежданных гостей. Она лежит среди полей, доступная всем ветрам. Раньше, в детстве, я мечтала о том, чтобы жить в центре деревни, поближе к школе и друзьям. Теперь же я благодарна тому, что наш дом на самом отшибе, где сразу за фермой начинаются бескрайние польдеры.
Мы трудимся в напряженной тишине, время от времени отрывая глаза от работы, когда заслышим тяжелые удары погребального колокола, разносящиеся над полями.
Август приносит изнурительную жару, изредка прерываемую теплым дождем. Отец с братьями припозднились с заготовкой сена и целыми днями пропадают в полях. Я в амбаре взбиваю масло, когда в проеме двери появляется фигура и перегораживает свет с улицы. Не переставая взбивать, я поднимаю глаза, думая, что это отец или кто-то из братьев. Но это брат Говерта, и выражение его лица не обещает ничего хорошего.
От испуга я выпускаю из рук толкач от маслобойной кадки.
– Катрейн, – говорит он. – Вот видишь, я так и думал, что это ты.
Ко мне не сразу возвращается дар речи.
– Мартин, чем могу быть полезна?
Он издает неприятный смешок.
– Если хочешь, могу рассказать. Долго же мне пришлось тебя ждать. Очень-очень долго. Я уже и не думал, что Якобу удастся тебя найти.
– Якобу? О чем ты?
– Он обещал тебя найти, но все не находил. А теперь ты сама вернулась.
– О чем ты говоришь? Он почти сразу меня нашел, в Амстердаме. Полтора года назад.
– Да? Значит, этот мешок с навозом меня обманул. Но неважно, главное, что ты здесь. Пора бы нам с тобой потолковать.
Он выглядит устрашающе: краснорожий, под мышками круги от пота, злобное выражение лица. Говерт был здоровяк, и брат не уступает ему в размерах. Я невольно смотрю по сторонам, будто не знаю, что дверь, которую он собой заслонил, – это единственный путь бегства.
– О чем… О чем ты хочешь потолковать? – слабым голосом спрашиваю я.
– О Говерте, о том, как он умер. Схаут говорит, доказательств нет, но мы-то с тобой знаем, как было дело. Все знают. Но ты ведь не признаешься, нет? Ты ни за что не признаешься.
Он медленно двигается в моем направлении, слегка покачиваясь, словно пьяный. Мои руки вцепляются в маслобойку.
– Он задохнулся, – говорит Мартин. – Это видно по глазам. Лекарь сказал, что он мог захлебнуться рвотой. Ты видела рвоту, Катрейн? Я нет. Было немного слюны, но недостаточно для того, чтобы задохнуться. Этот жалкий торговец пилюлями решил, что это и есть причина. К тому времени, когда я договорился с другим врачевателем, из Алкмара, Говерт уже давно лежал в земле. Ты торопилась, что ж, это понятно.
Я молчу и только смотрю на него. У него лихорадочный взгляд, да и голос звучит иначе, чем обычно. Как будто у него язык распух во рту. Меня охватывает предчувствие приближающейся беды.
– Стой, где стоишь, – предостерегающим голосом говорю я.
– Я просто хочу поздороваться. Дай тебя обнять, Катрейн.
– Не подходи ко мне, Мартин.
Он не слушает и медленно подходит ко мне. Я уворачиваюсь, и вдруг он, к моему удивлению, спускает штаны.
Я в испуге отступаю назад, но он не делает того, о чем я подумала. Он тянет вверх куртку, так что становится видно его детородный орган. И складку в паху, где на фоне белой кожи выделяется отвратительный красно-фиолетовый бубон.
У меня в ушах раздается высокий свист. Это я с силой втягиваю воздух.
– Это мой тебе прощальный подарок. – Мартин подтягивает штаны. – Я же не могу умереть, не обняв напоследок любимую невестку. Потом все забудется и простится, все будет в руках Божьих. Что такое, Катрейн? Ты вдруг так побледнела. Не доверяешь Божьей воле?
От того, как сильно я сжимаю верхушку кадки, у меня и впрямь побелели костяшки пальцев. Из того угла, где я стою, некуда бежать. Я срываю крышку с маслобойки и вытаскиваю оттуда толкач.
– Ни шагу дальше! Или я пущу его в ход. – Я угрожающе поднимаю толкач – тяжелую дубовую деталь с крепким круглым наконечником.
Мартин делает стремительный выпад. Он хватает толкач и пытается вырвать его у меня
