Раз, два, три — замри - Ольга Аристова
Где-то далеко вопит и стенает Даша, и Катя думает: держись, держись. Кате не пошевелиться — ее все сильнее тянет вниз, туда, где подводные течения утягивают на страшную глубину, где водятся акулы из фильма «Челюсти», где золотые сундуки.
Досчитав до десяти, Катя открывает глаза. Гибкая, похожая на шупальца кальмара ламинария скользит у самого ее лица, она чувствует, как та трогает ее ноги, ее живот, ее стыдное место между ног. Это просто игра! Двадцать, тридцать. Получается, Катя проиграла? Три одинаковых пузырька срываются рыбками с Катиного носа и уносятся наверх, к свету. Солнце похоже на морскую звезду-альбиноса.
Сорок. Пятьдесят. Водоросли липнут к Кате второй кожей. Совсем скоро она попытается вдохнуть, и это будет как глоток ледяной отвертки. Тот самый, лишний, после которого только темнота и беспамятство. Пятьдесят пять, пятьдесят шесть, пятьдесят семь… Вдруг железная хватка ослабевает, и вода выталкивает Катю на поверхность булькающим поплавком. Будто впервые в жизни, Катя вдыхает торкающий йодированный воздух глубоко-глубоко.
Дашу сшибает с Кати еще одной волной, как пустую жестяную банку.
Потом она надолго замирает на мокром холодном песке, прижавшись к нему щекой, ощущая плеск волн в своих костях и касания стихающего ветра на коже. Юля лежит рядом, Даша поодаль — не мигая смотрит в небо, и Катя замечает мокрую полоску от слез. Соленый ручей тянется от уголка левого глаза до аккуратной ушной раковины. Где-то там внутри поселился моллюск нелюбви. Кто последняя, та может уходить и никогда не возвращаться.
Все нормально, Катя вытащила Дашу. Все нормально, Юля выбралась сама. Она поплыла к берегу, держась за скалы, ее протащило по подводным камням, как по терке, ободрало кожу на бедрах и тощем животе и вышвырнуло изо всей силы на берег.
Они втроем обещали не заплывать далеко, но не обещали, что справятся. Что сохранят то, что было выдано им негласно и вообще-то навсегда. Юля смотрит на Катю и дышит тяжело и прерывисто.
— Вот бы закурить. — Голос у нее прохладный и гулкий, будто из пещеры.
Катя не отвечает, просто поводит саднящим плечом и оглядывается на море, которое снова присмирело. Зачем они вообще начинали эту игру, если никто не собирался ее заканчивать. Юля продолжает смотреть ей в глаза.
— Я думала, мы вместе.
Тогда Катя переворачивается на спину и смотрит на облака, сквозь которые начинает проглядывать голубое дно неба. С каждой убывающей волной она становится раковиной, панцирем морского ежа, пустой банкой из-под отвертки. Юля протягивает к ней руку, но Катя не замечает.
Раньше Костя играл на стройке и собирал карбид. Потом они с пацанами брали пустые пластиковые бутылки из-под пива — их было много вокруг, буквально под каждым кустом, — засыпали туда карбид и изо всех сил взбалтывали. По правилам нужно было выбросить бутылку до того, как она взорвется. Костя всегда успевал, а у мало́го Санька однажды не получилось. Костя смотрел на Санину ладонь без пальцев и кровь, и его голова взбалтывалась изо всех сил.
Юля (за пару дней до)
Костя молча смотрит, как Юля стаскивает через голову потемневший от пота топик, ищет длинными пальцами крючки лифчика, но не снимает — оборачивается. Под Костиным взглядом загорелые Юлины плечи покрывают мурашки, между лопаток начинает зудеть, будто от укуса крапивы. Юля чувствует, как сжимается, становится меньше, теряет равновесие, катится куда-то вниз, где ее поджидают жаркое дыхание и лапающий взгляд. Юля отворачивается и говорит в стену, но так, чтобы Костя услышал: порчу наведу.
Юля не боится темноты, тишины, мокрой прохладной земли. Если везет попасть на похороны, Юля, пока никто не видит, погружает ладони в свежую могильную насыпь и жмурится от удовольствия. В детстве за Юлей недоглядели, заплутали в вечернем лесу, заслушались голосами юрких куропаток, и Юля ухнула прямо в глубокое черное дупло, провалилась с головой во влажную труху и прелые листья, слепо нащупывая опору и только больше погружаясь в перегной, где спят бурундучьи скелетики, где черви влажно обвивают ее кисти и фаланги. С ее смуглой кожей, с ее шершавой аллергической коркой на плечах и лодыжках Юля сама как тонкое дерево со сладкой гнильцой в сердцевине.
Костя ухмыляется и тянет к ней свои волосатые грабли. Сжимает Юлю до хруста в ребрах. Юля хрипит и кашляет, но дома больше никого — мама ушла в гости, вернется через день, может, через два, а как придет, будет тяжело обнимать и просить сижку. Все это время Костя будет на Юле «упражняться»: заламывать руки, щипать за ляжки и выше, ставить засосы. Хуже всего, что у брата всегда стояк и нужно лучше прятаться, сильнее пинаться, запираться в ванной на еле дышащую щеколду. Чтобы не говорили потом: почему не сопротивлялась, а?
Еще у Юли есть свечи и заговоры — пробила карманы маминой куртки, нашла пару залежавшихся соток и купила книгу по магии, чтобы строить невидимые стены, предугадывать худшее. Вдоль пыльной трассы и на окраинах спонтанных свалок собирает Юля дурнопьян и болиголов, сушит травы в полнолуние, кладет их Косте под матрас, распихивает по карманам джинсов и ветровок, шепчет заговоры, чертит пальцем болезнь и беду в пути. А тому вообще пофиг, даже мама говорит: какой кабан вымахал! Повезет же кому-то.
Юля мечтает уломать маму сменить замок и не отдавать брату ключ. Мама не слушает, говорит: потерпи, он перебесится. Но Костя как сорняк, как дурная трава — заполняет все пространства и пустоты, никуда от него не скрыться, не сбежать, везде его след: красная подлива въелась в цветочную скатерть, черные стрелки подошв на линолеуме, отпечатки толстых костяшек на стенах. Не брат, а полынные поля, в которых Юля задыхается. Юля хочет спросить у мамы, не потому ли, что дома гуляют злые ветра, гоняя по углам фантики и пустые пачки из-под кириешек, она так часто где-то гостит, — но молчит, старается слиться с желтыми разводами на стенах и серой дрожью занавесок. Она набирает побольше воздуха и считает: раз, два, три, двадцать пять, сорок четыре. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.
Когда Костя заканчивает свои «упражнения», Юля рыдает до глубинных чернеющих полостей, в которых отдаются эхом ее всхлипы и икота. Эти пустоты открываются в ней, как глубокие норки мокриц во влажном песке,
