Раз, два, три — замри - Ольга Аристова

В незанавешенные окна вреза́лись толстые липкие слизняки и медленно стекали вниз.

— А что пьем? — спросила Катя, рассматривая узор на красно-буром ковре.

— Что есть, то и пьем. — Юля потянулась к дверце холодильника и распахнула его так, чтобы девочкам стали видны недопитая бутылка водки и целый ряд пивных бутылок, который Юлин брат Костя пополняет каждый день.

— Главное, — Юля в упор посмотрела на Катю, — чтобы в дрова.

Мужчину выбрали на камень-ножницы.

Потом они пили три толстяка, нетвердо кружились по комнате и падали, врезаясь в мебель и друг в друга. С соседних зданий срывались крыши, и куски бездомного шифера летали по улицам, калеча пешеходов.

Даша тряслась от смеха и ложилась на Юлю, а Юля в свою очередь ложилась на Катю. Катя ни на кого не ложилась, она раскачивалась на старом покрывале, как на волнах.

Неподвижными глазами Катя следила за каждым Юлиным движением. Точно так же. как барби у нее в руках следила за кеном. Точно так же. как тележенщины застывали в руках телемужчин.

Машины в центре города уходили под воду по самые крыши.

Когда все закончилось, Юля ушла курить на балкон, а Даша развалилась на раскладном диване то ли похихикивая, то ли всхлипывая. Катя сказала, что ей пора домой. Больше они эту игру не обсуждали, все их разговоры обросли полупрозрачным улиточным панцирем и вяло ползли от обсуждения планов еще раз набухаться к догадкам, где и как срастить[5] пацанов. Нужно было только дождаться, когда холодное лето перестанет заряжать дожди-пистолеты.

Не отводя глаз от Юли, Катя опускает руки на воду и говорит Даше: ложись.

Даша мнется, отнекивается, что слишком тяжелая, но Катя настаивает — в воде она почти супермен и Дашин вес ей нипочем. У Даши глаза ленивой кошки и черные корни, отвоевавшие уже целое каре у платинового блонда. В воде Даша скользкая и гладкая, как дельфин, хотя Катя никогда не видела дельфинов. Катя бережно держит ее над водой и повторяет «вот видишь вот видишь», пока та молотит воду, взбивая ее в пышную пивную пену, и царапает Катины плечи обкусанными ногтями. Юля плещется рядом, смуглая и тонкая, как ламинария, почти прозрачная, если смотреть из-под воды. Длинная водоросль, такая уязвимая и нежная на берегу, такая цепкая и опасная под водой. Когда позапрошлой ночью чужие пальцы скользнули Кате в трусы, она не сразу испугалась. Подумала, это длинные пальцы ламинарии дотянулись до нее со дна ее сна. На другой стороне кровати спала Юля, расплескав по подушке кудри, а что-то большое и страшное наваливалось на Катю из темноты.

Вдруг Даша кричит:

— Получилось! Я плыву! Девки, я плыву!

Даша гребет руками по-собачьи, смешно вытянув голову над водой, и преданно смотрит на Катю. Юля улыбается им обеим и щурится на солнце, смешно сморщив нос. Ее длинные руки гладят мелкую морскую рябь, и Кате вдруг нестерпимо хочется сделать что-то вызывающее, что-то, что Юля точно запенит. Что-то, что их еще сильнее сблизит. И она говорит:

— Пойдем на скалы.

Скалы — это лучшее, что есть у Кати. По ним можно карабкаться, цепляясь за прочные, как драконья чешуя, пластины. На них можно лежать, широко раскинув руки и ноги, ощущая, как доисторический жар пробирает тебя насквозь, закаливая и заостряя. С них можно прыгать в темную непроглядную воду, наперекор закипающему в горле страху. На скалы ходят загорать голышом и выпивать с компанией под закуску с морского дна Их заточенные зубцы разрезают волны, зацелованные солнцем камни блестят кварцевыми жилами. И надо знать тропки и ходы, чтобы не провалиться в узкие расщелины, не сломать ноги или шею, сорвавшись со скользкого уступа.

Для девочек скалы всегда были под запретом: далеко, высоко, разобьетесь еще.

Но Катя находила лазейки. Пока мама болтала с подружками, пока отец ходил за шашлыком, она забиралась на скалы, ныряла, ползала, гладила и прижималась. В темной, обжитой водорослями и морскими тварями воде Катя подтягивала себя к самому дну, перебирая руками по тугим и прочным пучкам, и лежала в сине-зеленой тишине, затаившись, пока в голове не нарастал шум, а в легких — огромная, распирающая ребра боль.

Один, два, три, четыре, пятьдесят, шестьдесят.

Катя умеет не дышать почти минуту. Под водой она ловит животом и бедрами касания ламинарии и ульвы, перебирает пальцами длинные локоны взморника, сжимает в ладонях морской виноград, пока не лопнет упругая кожица. Катя мечтает затащить девочек на дно, чтобы вместе смотреть на солнечные лучи, которые то сверкают чешуей, то прячутся под камень. Чтобы вместе найти заросли актиний и надавливать кончиками пальцев на нежную сердцевину, вздрагивая, когда бутон нежно и крепко обхватит фалангу.

В мутно-зеленой тишине Катя фантазирует о том, как волна накрывает волну. Как рука хочет найти другую руку и впиться ногтями, чтобы остались укусы-полумесяцы. Как ноги сплетаются лентами морской капусты. Как игра перестает быть игрой.

— Солнце вышло из-за тучки, все бомжи собрались в кучку, главный бомж сказал…

— Блин, Кать, а полотенца куда?

— Ха, дура, повелась!

— Да кому они нужны.

Даша пытается приладить полотенце на пояс, но оно не держится и спадает через пару шагов. Юля достает со дна сумки отвертки, прикладывает к животу и морщится — теплые. Даша с сомнением смотрит на цветные банки:

— А бухло?

Юля поворачивается к Кате и передразнивает Дашу, высунув язык и вытаращив глаза: а бухлооо? Потом раздает девочкам по одной, презрительно бросив Даше:

— Ты тупая? Берем, конечно.

Даша не унимается:

— Девки, а вдруг там змеи?!

— Ниче, я тебе отсосу!

— Дура!

Дорога к скалам заросла за несезон, и девочкам приходится раздвигать руками цепкие колючки и приминать ногами длинные острые пряди китайки. Дорога нехотя им поддается, петляя нечетким пунктиром по по прибрежным камням, то по сопкам, чьи зеленые кудри накатывают волной на прибрежные валуны, чьи сонные носы утыкаются прямо в воду. И истошно пахнут диким шиповником, чертополохом, полынью.

Один неверный шаг — исцарапают, искромсают тебя в лоскутки, но, если двигаться аккуратно, отмерять шаги бисером, следовать змеиными тропами, выберешься на твердый известняк, каменные троны чаек и бакланов. Кате нравится, когда они срываются с места и нарезают круги у нее над головой, роняя недовольный гогот в море. Получается очень по-киношному.

Дорога открыта только во время отлива — стоит подняться воде, и удобные уступы скроются под волнами, а берег станет далеким и недоступным.

Юля садится на верхний трон, весь изгаженный птичьим пометом, но ей все равно. Она пшикает алюминиевой открывашкой