Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

Когда Ингеборг спешит по улице Педера Видфельта, ее охватывает возбуждение, состоящее наполовину из страха, наполовину из чувства свободы, словно она узница, вышедшая из ворот тюрьмы. Она свободна выбирать, но на самом деле выбор уже сделан и она держит перевязанную руку перед собой, будто щит. В предплечье пульсирует боль, рука зудит то сильнее, то слабее. Когда Ингеборг пересекает Кристаллгаде, женщина с корзиной, полной выстиранного белья, сочувственно улыбается ей, будто понимая, как тяжело будет добиться того, чего и так тяжело добиться в жизни женщине. Ингеборг удивленно отвечает улыбкой на улыбку. Стала бы эта женщина улыбаться, если бы Ингеборг шла не с повязкой на руке, а с Санем под руку?

Она идет по кварталам с дурной славой, чтобы не встретиться ни с кем из знакомых. На Фарвегаде до нее доносятся крики и шум перевернутой мебели из гостиницы «Хольгер Датчанин». На Госегаде женщины сидят на подоконниках или стоят в дверных проемах, а полицейский смотрит на нее так, будто перевязанная рука — результат стычки с клиентом. Ингеборг обходит кучу гнилой соломы, воняющей на жаре мочой и конскими яблоками, и ее рука начинает чесаться. Она сворачивает направо у площади Ванкунстен. Воздух становится чище, когда она доходит до бульвара Вестре и оставляет позади пыль и шум стройплощадки с новой ратушей. Она слышит стук копыт приближающейся конки. В нос бьет запах лошадей, в уши — их фырканье, а потом конка проезжает мимо и сворачивает на Вестерброгаде. Одному мужчине из комнаты ожидания в результате несчастного случая длинный гвоздь пробил ладонь насквозь между большим и указательным пальцем. Гвоздь не стали вытаскивать, и мужчина так и сидел, прислонившись спиной к стене и держа дрожащую замотанную в шарф руку перед собой, словно фокусник, готовый сдернуть платок. Несчастный случай произошел во время укладки рельсов для новой трамвайной линии в Копенгагене. В городе появились и автомобили, в которые можно садиться и ехать куда угодно, управляя ими с помощью руля. Ингеборг думает о них так, словно это что-то, способное дать ей надежду. Ко всему нужно просто привыкнуть. Если это правда, то сколько времени понадобится, чтобы ненормальное стало нормальным?

Ингеборг прижимает кошелек к повязке, расплачиваясь за вход здоровой рукой. Контролер с соусницей на голове дружелюбно кивает ей, словно прогулка по Тиволи — как раз то что нужно, когда ты на больничном. Обычно Ингеборг покраснела бы от стыда, но только не сегодня. Она смотрит на разноцветные лампы и палатки, где продают яблоки в карамели и сок. Она вспоминает вечер несколько лет назад, когда была в Тиволи с семьей. В поисках Бетти Софии и Петера она случайно оказалась за театром пантомимы, в темном участке сада на пути к ресторану «Диван 2»; несколько женщин легкого поведения окликали там проходящих мимо мужчин. Теперь Ингеборг идет по дорожке с таким чувством, будто скрывает нечто ценное под своей повязкой. Однажды она прочитала книжку о пиратах, в которой мальчик нашел карту сокровищ и спрятал ее под рубашкой. Карта стучала в его грудь, будто второе сердце, и сердце Ингеборг колотится за двоих, когда она входит в Китайский городок и приближается к тому месту, где обычно стоит его столик. Он сидит там, прямой и похожий на самого себя. Такой настоящий. Как маленький остров с сокровищами, который никто, кроме мальчика, не мог найти.

37

Сань добирается только до решетки, окружающей Тиволи. Когда он хватается за чугунные прутья, его удивляет, насколько они холодны. Мгновение ему кажется, будто он приложил ладони к горящей печке и обжегся. Он стоит под безлунным небом, скрытый древесной кроной, когда начинается мелкий дождь.

Что касается погоды, Хуан Цзюй оказался прав. Дней десять назад она переменилась, и с каждым днем в Китайском городке становится холоднее. Несколько дней подряд Сань просыпается до рассвета из-за холода, какой бывает в Кантоне только зимой. Он поднимается на ноги, прислоняется к косяку, завернувшись в одеяла, и смотрит, как его дыхание облачками вырывается изо рта, пока небо бесконечно медленно светлеет, становится размытым туманно-серым, а в безветренные дни таким и остается до самой темноты. В другие дни небо светло-голубое и ветер задувает изо всех щелей в домах и проникает под одежду. Китайцы зажигают костер перед бараками, хоть это и запрещено из-за угрозы пожара. Охранники гасят пламя, и господин Мадсен Йоханнес приносит дополнительные одеяла и сапоги. Сань берет одеяло, но отказывается от сапог. Эту границу он еще не готов пересечь. Он по-прежнему ходит в сандалиях, поджав замерзшие пальцы.

Сань хорошо помнит, как он полностью согрелся с ног до головы. Ингеборг ждала его в сарае, где они провели вместе две ночи подряд. Ингеборг, привычная к холодам. Ингеборг, которая может остановить любого прохожего на улице, сказать: «Я озябла», — и ее поймут. Сань выпускает решетку, разжав ладонь. Кончики его пальцев все еще снаружи, в Копенгагене, а основание ладони, предплечье и все остальное — в Китайском городке. Он поворачивается и идет обратно к баракам.

И все равно она повсюду с ним. Ощущение одновременно успокаивающее и щекочущее, словно тело умастили согревающими маслами, а потом положили на полную вшей постель. Сань вытягивается на матрасе и слушает барабанную дробь дождя по крыше. Ему требуется вся сила воли, чтобы лежать спокойно. Сила воли и чувство, которому нет названия. Он должен был встретиться с ней в сарае несколько часов назад. Теперь он лежит и размышляет: она все еще ждет его? Все еще лежит на одеялах, закинув руки за голову? Висит ли ее платье на гвоздике в стене? Ее волосы растрепались птичьим гнездом вокруг головы, в сарае пахнет влагой и ею. Сань спросил ее, живет ли она в этом сарае, но она помотала головой и рассмеялась. Сказала, что тут ее отдушина. Так? Она повторила, что ее семья с радостью хочет с ним познакомиться. И просила:

— Ты останешься со мной?

— Я останусь с тобой, — ответил он. — На сколько мне остаться?

— Навсегда.

В некотором роде Сань желал вернуться в те дни, когда они не могли разговаривать. Гораздо труднее, когда тебе не хватает слов, чем когда ты вовсе не можешь говорить.

Мысли и дождь замедлили его реакцию, и Сань замечает их слишком поздно. Двое мужчин уже стоят в нескольких метрах от матраса. Сань узнает Хуана Цзюя. Второй, должно бьпъ, Жи Жуй Сюонь, факир.

— Пойдем с нами, — говорит Хуан.

— Что случилось? — спрашивает Сань, но не