Останься со мной - Айобами Адебайо

— Я тебе верил! — Я встал и начал бить его ногой в грудь, пока под соском не раскрылась кровоточащая рана. Он закашлялся и выплюнул на ковер кровь и зуб. Зуб белел в маленькой алой лужице. Он попытался что-то сказать, снова закашлялся и сплюнул кровавую слюну.

Меня взбесил все еще мокрый обмякший пенис, болтавшийся у него между ног. Я представил, где побывал этот пенис, и голова закипела от ярости. Годами я пытался не воображать их с Йеджиде, отгонял эти картины, являвшиеся мне во снах всякий раз, когда голова касалась подушки. Теперь они вырвались из клетки, куда я их загнал.

Я опустился на колени между ног Дотуна, схватил его вялый пенис и начал его выкручивать. Его крик оглушил бы меня, если бы я его слышал, но кровь шумела в ушах, и я не слышал ничего.

Чьи-то руки мягко коснулись моих плеч и потянули назад. Я продолжал выкручивать.

— Ради бога, Акин. Не убивай его, пожалуйста. — Голая Йеджиде стояла возле меня на коленях.

Я отпустил Дотуна.

— Заткнись, шлюха, — выпалил я.

— Я? Ты называешь меня шлюхой, Акин? Пусть собаки съедят твой язык за такие слова, — в ее голосе слышался гнев, а не мольба.

Я потянулся за опрокинувшейся лампой и выдернул ее из розетки.

— Что ты делаешь? — в панике воскликнула Йеджиде. — Акин! Акин!

Я поднял лампу обеими руками.

Йеджиде обхватила меня сзади и попыталась оттащить.

— Акин! Акинйеле, именем Господа заклинаю, не поддавайся дьяволу!

Дотун попытался сесть и закрыл глаза ладонями. Я ударил его лампой по подбородку, и он упал навзничь. Йеджиде что-то говорила, но я слышал лишь шум крови в ушах и звук бьющегося стекла. Я разбил о его голову стеклянный абажур; разноцветные стеклышки и низковольтные лампочки разлетелись на осколки, и он затих.

Я встал, прижимая к груди то, что осталось от лампы.

— Ты убил брата, — прошептала Йеджиде за моей спиной. — Ты убил сына своей матери.

Я надеялся, что она права.

33

В последующие недели Йеджиде каждое утро уезжала в больницу к брату. Со мной она не разговаривала, просто оставляла завтрак на столе, как еду для собаки, привязывала Ротими к спине и ехала в больницу.

Я желал Дотуну смерти. Жалел, что он вообще родился.

Но я лгал себе. На самом деле я желал смерти себе и жалел, что появился на свет. Я сам привел Дотуна в наш дом; я приглашал его, уговаривал, угрожал, сделал все возможное, чтобы его убедить. Я просто никогда не думал, что увижу, как брат трахает мою жену, кончает и похрюкивает, как боров. Просчитывая все непредвиденные обстоятельства, я многое упустил: серповидные клетки, то, что Дотун останется без работы, и прочие любовные и жизненные осложнения, которые предсказать невозможно.

На следующий день после нашей с Дотуном драки муми пришла ко мне в офис перед обедом. На мои приветствия не отреагировала, не села, обошла стол и наклонилась над моим креслом.

— Я вас обоих выносила, — воскликнула она, хлопнув себя по животу. — Обоих выкормила грудью. Мое молоко горчило? Потому у тебя такое злое сердце? Мое молоко прокисло? Ответь мне, Акин. Ты меня не слышишь? Ты оглох?

Она не сомневалась, что произошедшему должна быть причина, думала, сейчас я все ей расскажу и она поймет, что случилось. Я чувствовал, что она готова принять любое оправдание и поверить чему угодно, домыслить мои слова, чтобы те все объяснили. Ей нужен был ответ, любой ответ.

Я промолчал.

— Ты хочешь моей смерти, — проговорила она и схватила меня за воротник обеими руками. — Объясни, почему мои сыновья пытались друг друга убить? Скажи прямо сейчас, пока я стою здесь!

Я видел, что ее сердце разрывается, но что я мог ответить? Правду? Правда бы ее убила.

Она ушла, поклявшись не разговаривать со мной, пока я не объясню, почему пытался убить ее драгоценного сына. Я знал, что она сдержит обещание. Мать умела ненавидеть так же самозабвенно, как любить.

Я работал до изнеможения; сил едва хватило доехать до дома. Я ввалился домой, когда свет уже не горел, а Йеджиде спала. Но Ротими не спала, и, когда я зашел в тускло освещенную спальню, ее взгляд метнулся ко мне. Я встал у ее кроватки, прислушался к ее тихому воркованию, дал ухватиться за большой палец. Для Ротими я был новым человеком, безгрешным, незапятнанным. Я подождал, пока она уснет, и лег в постель.

Несмотря на усталость, я не мог уснуть. Смотрел на жену и думал: а что, если ярость, пульсирующая в моей голове, однажды станет такой сильной, что я разобью лампу и о ее голову? Я ненавидел себя, потому что разглядывал ее тонкое лицо, пока меня не сморил сон, и старался запомнить каждую черточку на случай, если проснусь, а ее уже не будет рядом.

В последующие недели я ждал, что она уйдет. Это казалось единственным логичным окончанием нашей истории. Иногда по ночам я проводил пальцем по ее губам и шептал «прости» в беззвучное пространство между нами.

За это я тоже себя ненавидел.

В день выписки Дотуна Йеджиде впервые за месяц со мной заговорила. Она протянула мне счет из больницы. Я выписал чек. Тем вечером она перенесла свои вещи в другую комнату.

— Я остаюсь из-за ребенка. Если бы не она, если бы не она… — Она не договорила, и угроза повисла между нами темной тучей.

— Ты, проклятая… проклятая… ты спала с моим братом за моей спиной. Ты — неверная жена. — Я дрожал, произнося эти слова, и держал кулаки в карманах, борясь с желанием ударить ее по самодовольному лицу, ведь стоило начать, и я уже не смог бы остановиться.

— А ты бы предпочел, чтобы мы делали это на твоих глазах? Под твоим тщательным присмотром? Ты обманщик, предатель и самый презренный лжец на земле, небе и в аду. — Она плюнула мне под ноги, зашла в свою новую комнату и с треском хлопнула дверью.

Я не стал сдерживать ярость и ударил по закрытой двери. Я бил, пока не содрал кожу и не разбил костяшки в кровь. И даже тогда не остановился. Не смог.

Йеджиде не заперлась. Я не слышал, как щелкнул замок и повернулся ключ. Я мог просто повернуть дверную ручку, войти и обо всем ее расспросить. Что она знала, что Дотун рассказал ей обо мне, пока они совокуплялись. Я мог бы поговорить