Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко
Не проявив ни малейшей оригинальности, Аристарх по уши втрескался в Вику Победину. И даже вопреки отцовскому совету не пригласил Аню на день рождения, о чём ей сам сообщил, честно признавшись, что Вика в таком случае не придёт. На уроках французского он сидел с ней: Аня учила английский. Заверив его, что ей всё равно, она сообщила, что скоро переезжает. Хотя самолюбие Ани точил червячок, виду она старалась не подавать.
По итогам четверти, как обычно, было родительское собрание, на котором Алла Сергеевна, классный руководитель, сделала Аниной маме публичный выговор. Из её слов выходило, что Аня – трудный подросток и у неё ни стыда ни совести. Она то и дело себе позволяет спорить с учителями. В среду демонстративно ушла с репетиции смотра строя и песни. В пятницу прогуляла субботник. Коллектив она в грош не ставит, для неё это пустой звук. Единоличница!..
Анина мама сидела на Анином месте, краснея как рак, когда её сосед по парте поднял руку и, извинившись перед Аллой Сергеевной, вежливо попросил сло́ва. Откашлявшись, он сказал своим бархатистым голосом:
– Если бы меня кто-нибудь назвал единоличником, я бы ходил счастливый до самого вечера. Отдельная личность – это, вообще говоря, самая главная ценность. Лучший комплимент Аниным родителям. Кстати, вы в курсе, что Аня Витрук дважды в неделю посещает занятия при биофаке? Странно, что вам это неизвестно, Алла Сергеевна. Вы ведь биологию преподаёте? Анин любимый предмет? А что до дискуссии на уроках, то именно для этого они и существуют – с моей единоличной, уж простите, точки зрения.
На этом собрание кончилось. Мамин сосед по парте спросил разрешения проводить её, поскольку шёл дождь. У него был большой чёрный зонт, а она свой оставила на работе. По дороге он пригласил Анину маму зайти в кафетерий и, заказав два кофе, предложил ей выбрать пирожные, спросив заодно, какие нравятся Ане. Аня любила трубочки и миндальные. Мама – чешский рулет. Дождь перестал. У троллейбусной остановки они попрощались.
– У вас прекрасная девочка. Теперь я вижу, в кого. И знаете, у неё ваш голос. Я его сразу узнал, когда вы заговорили.
– Я вам благодарна за поддержку.
– Наш Аристарх далеко не подарок, но всё же я надеюсь, что они подружатся. И буду очень рад увидеть Аню у нас дома. Если вы не против, разумеется. Знаете, мы иногда устраиваем вечера, где собираются дети наших друзей, такие же яркие и независимые… единоличники, одним словом.
– Я посоветуюсь с мужем.
– У Ани… строгий отец?
– Военный контрразведчик.
Больше он ничего не сказал.
Хотя в тот вечер Ане и влетело, она всё равно заметила, что у мамы хорошее настроение. Потом она ела трубочку с кремом и думала, что никаких приглашений на званые вечера, увы, всё равно не получит, потому что Победина этого не потерпит. И вообще они скоро переезжают. Ей было грустно, и к грусти примешивалось что-то ещё. Это ещё было ревностью. Но Вика Победина здесь была ни при чём.
24
В семье Витруков назревали серьёзные перемены. Родители со дня на день ждали ордера на трёхкомнатную квартиру в новом районе на дальней восточной окраине города и были по-весеннему взволнованы скорым переездом. Аню он печалил, но она помалкивала – ей было жаль разочаровывать маму. Она научилась быть скрытной и втайне давно отделила жизнь внутри семьи от настоящей жизни, хотя по-прежнему продолжала с ленивой покорностью следовать внутреннему распорядку. Вернее, набору запретов и ограничений, которые, по сути, его и составляли.
Пьянящая тревога, охватившая её незадолго до четырнадцатилетия, связана была с предчувствием свободы, но вместе с тем в ней присутствовал страх перед собственной новизной. Больше всего это было похоже на ожидание путешествия, причём в один конец, от которого нельзя было отказаться, в последний момент передумав и сдав билет в кассу. Волнение усугублялось стремительными переменами, происходившими в это время в стране. Иногда Ане чудилось, что эти большие внешние перемены – следствие внутренних, точно она находилась в самом их эпицентре. Старая жизнь подходила к концу, и надвигалась новая. Что-то должно было произойти, вот-вот, со дня на день, а что, неизвестно. Пока же всё было как прежде. Или почти.
На весенних каникулах они с классом поехали в Ярославль – впервые вот так, чтоб с ночёвками, в другой город. Добираться пришлось ночным поездом, в грязноватом плацкартном вагоне. Встали в шестом часу, в темноте. В девять утра, после бессонной ночи, толком не позавтракав, всей гурьбой ввалились в музей “Митрополичьи палаты”: он открывался первым. Зевая, вполуха слушали про Зубова, Никитина и чудом сохранённую бесценную коллекцию.
– Перед нами Спас Вседержитель, гордость собрания, старейшая икона в Ярославле, подлинный шедевр древнерусского искусства начала XIII столетия… – нудно бубнила экскурсовод.
Аня, встряхнувшись и рассудив, что все эти прессованные кирпичи академических знаний её отупевшая от недосыпа чугунная голова всё равно не усвоит, решила, что нужно попробовать сосредоточиться на самом главном. И постараться проникнуться, что ли.
Осенью в Риге – Аня запомнила, что на ней был тогда тот же, что и сейчас, розовый свитер с колючим горлом, – бабушка Тамара отвела её рано утром в храм Александра Невского. В церкви она оказалась впервые. Там уже успела собраться маленькая толпа. Выстроив пришедших полукругом, как для игры в колечко, священник с седыми младенческими кудрями, в своём облачении очень похожий на золочёного путто, невиданно крупного и пожилого, окропил всех по очереди святой водой и принялся мазать елеем, торопливо спрашивая имена. Аня заикнулась, растерявшись, священник не дослышал и, жарко дыхнув ей в лицо перегаром, быстро сказал: будь Мария – так они с младшей сестрой неожиданно стали тёзками. В целом происшествие, кроме золотого крестика, подаренного бабушкой, оставило по себе ощущение суеты и, если так можно выразиться, мистического разочарования.
Теперь она стояла перед Спасом, убранным под стекло, изо всех сил стараясь почувствовать важность момента. Со своей настежь распахнутой книгой он походил на писателя. Что в ней написано, было не разобрать. Икона была сильно повреждена, но Аню удивило выражение лица
