Музейная крыса - Игорь Гельбах

вполне благонадежно, что было весьма и весьма немаловажно для человека, который, невзирая на происходящее вокруг, хотел, подобно мне, построить собственную осмысленную жизнь. В состав делегации я попал, наверное, еще и потому, что неплохо говорил по-французски, был членом партии и даже участвовал в работе штаба народной дружины – еще один плюс. Однако я не был женат, и это был явный минус, который резко снижал мои шансы на выезд.

К счастью, у отца, по-прежнему работавшего в Военно-медицинской академии, было немало знакомых среди военных чинов и людей в администрации, так или иначе соприкасавшихся с психиатрией, так что никаких особых препятствий на моем пути не возникло.

«Поверьте, мы понимаем, что он там не останется, совсем другая у него биография, – сказал один из занимавшихся моим вопросом чиновников, – он отличился во время службы в армии, член партии, отличный специалист, судя по отзывам с места работы, у него здесь все впереди. Ну а, скажем, останется он, и что ему там делать? Его мать – заслуженная артистка России, дочь контр-адмирала Толли-Толле, отец – участник войны, доктор наук, сотрудник Военно-медицинской академии, сын известного лингвиста профессора Стэна, всеми уважаемая в городе семья. Да, сестра его вышла замуж за иностранца, мы это помним, но вышла по любви, к тому же деятельность ее мужа, Дитера-Ганса фон Ляйтнера, – он заглянул в лежавшую перед ним папку с документами, – связана с развитием внешнеэкономических связей нашей страны. Нора Александровна проживает за границей, но сохранила свое советское гражданство. Ничего незаконного тут нет. Ну а то, что русские красавицы ценились всегда, так это нам хорошо известно. Да мы и сами их ценим, – с удовольствием добавил он, заключая беседу с генералом, жену которого мой отец почти вылечил от алкоголизма. – Ну а если двоюродный брат Николая, художник, тот, что в Париже, перебивается с хлеба на квас, – так что ж, в семье не без урода».

Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что этот чиновник отчетливо представлял себе ту мозаику, частью которой мы все были. Я происходил из приличной по любым меркам семьи, принадлежавшей, пожалуй, к советской элите, ну, может быть, не самого высокого, но достаточного и, главное, уважаемого уровня. Роль паршивой овцы в семье досталась Андрею, я же, согласно высказанным партработником замечаниям, вполне мог претендовать на роль продолжателя славной семейной традиции служения своей стране. Разумеется, не обошлось и без кое-каких парижских сувениров, которые я привозил в Питер для тех, кто помогал мне с получением разрешения, но это, пожалуй, была самая низкая цена за возможность «оторваться».

2

Поездка в Париж с хорошей фотокамерой снова пробудила во мне интерес к фотографии.

Вернулся я домой с более чем дюжиной отснятых пленок, которые проявил, затем занялся печатанием фотографий и наконец отобрал те, что можно было без стыда представить публике. Среди них, естественно, встречались и дежурные фото, посвященные визиту делегации, но в целом я был доволен институтской выставкой.

Работая над материалами выставки, я словно заново переживал прошедшее, включая те ежедневные впечатления, встречи и знакомства, что повлияли на составление композиции выставки как целого. Возникавшие в сознании орнаменты, составленные из элементов пережитого мною опыта, бесконечно занимали меня. Это была пора моего сильнейшего увлечения фотографией, когда оно начало приобретать новые измерения: Тасину комнату я превратил в фотоателье и оборудовал всевозможными доступными в то время приспособлениями.

Отец относился к этому моему увлечению вполне позитивно и даже с определенным интересом, но мать однажды сказала, что фотографированием люди обычно интересуются в переходном возрасте и сама любовь к фотографированию есть в своей основе не что иное, как эманация вуайеризма. Слово это подсказало мне, что чтение сочинений венского доктора не прошло для нее бесследно.

3

– Скажи мне, Коля, неужели ты впрямь собираешься стать фотографом? – спросила она меня однажды. – Нет, я понимаю, что ты этим увлечен, но Николай Второй, – внезапно добавила она, – тоже увлекался фотографией, и вот к чему все это привело. Надо бы не только наблюдать действительность, но и стараться изменить ее как-то, разве не так, Коля?

– Мама, – сказал я, ухватившись за первое же пришедшее мне на ум, – да это почти цитата из Маркса, из его «Тезисов о Фейербахе», я как раз привел ее на кандидатском экзамене по философии, совсем недавно.

– Но, Коля, – продолжала мать, – ты же не можешь забросить весь мир ради своих фотографий. Это замечательное увлечение. Но что-то ведь должно стать твоей профессией. Что бы ты хотел делать по-настоящему?

– Меня привлекает идея работы в жанре фоторомана, – подумав, сообщил я.

– Фотороман? Что это? – поинтересовалась мать.

– А ты представь себе, что Толстой умел бы фотографировать и снабжал бы свои романы еще и фотоиллюстрациями. Вот и я хотел бы писать тексты и создавать сопутствующий визуальный ряд из фотографий, – неожиданно для самого себя признался я.

– Что же тебя останавливает? – с недоумением спросила она.

– Ах, слишком многое, – ответил я, подражая ее интонации, и мы оба расхохотались.

Говорил я абсолютно искренне – идея фоторомана не раз приходила мне в голову в процессе писания книжки о братьях ван де Вельде, но осуществить такую идею не было у меня в то время никакой возможности. Хорошо еще, что написанный мною текст был отнюдь не научной монографией, а скорее пособием для старшеклассников и молодежи, интересовавшихся историей живописи, и оттого, наверное, потребовал не слишком обширных и серьезных доработок, сформулированных по итогам обсуждения текста на заседании ученого совета кафедры.

Сдав экзамены кандидатского минимума, я начал было раздумывать над тем, что следует наконец определиться с темой кандидатской диссертации, но раздумывал об этом я как-то лениво, поскольку не спешил впрягаться в еще одни сани, так, словно бы спал наяву и не торопился пробуждаться, не переставая наблюдать за тем, что происходит вокруг, и регулярно приходить на работу, где я в то время читал курс по истории искусств Нового времени студентам вечернего отделения.

4

– Тебе надо защитить диссертацию, – сказала мне Агата однажды вечером, – степень отнюдь не помешает, посмотри на своего отца, он ведь доктор наук…

– Да, и пьет с другими докторами наук, – ответил я.

– Не пьет, а иногда выпивает, – возразила Агата. – Ты не должен быть таким жестоким.

– Пил бы хоть что-нибудь приличное, как ты, а то ведь только армянский, трехзвездочный, – ответил я.

– Да это его флотская привычка, – объяснила Агата. – Он просто не был знаком ни с чем другим. Ведь у него немало проблем, Коля, как и у всех, впрочем. Никто не становится моложе, все кругом летит в тартарары. А у тебя все впереди, – добавила она, – ты молодой