Музейная крыса - Игорь Гельбах
Андрей побывал в Бьевре, где жил его отец, вскоре после приезда в Париж.
«Пригород Парижа, – сообщил он мне, – тут же милая река, замок Роше, глицинии на крепостной стене и башня с голубями. Кажется, когда-то на реке во множестве обитали бобры».
В своих «Заметках» Андрей пишет, что в доме отца он не переставал ощущать себя гостем. Ощущение это не исчезало, даже когда он спешил к электричке на железнодорожную станцию, куда отвозил его отец. По дороге в Париж он представлял себе, как все в этом организованном и комфортабельном доме вернется на проторенную ежедневной рутиной дорогу: отец усядется за свой стол в кабинете, Мари-Франсуаза отправится на работу в поликлинику, где она проводит первую половину дня, а Флоранс вернется к учебникам и разговорам по телефону с подругами.
По его словам, люди, с которыми он познакомился, напоминали красных рыбок в бассейне, окружавшем небольшой фонтан в саду перед этим двухэтажным домом. «Естественно, это преувеличение, – сказал Андрей, – но ты, наверное, сумеешь понять, о чем я…» Когда-то его отец увлекался левыми идеями, и элементы левых симпатий не исчезли из его воззрений до сих пор. «Иначе мы должны отказаться от идеи прогресса, не так ли?» – говорил он.
Более того, он рисковал, он ездил в Россию, где полюбил Агату, они собирались пожениться, но ему настоятельно порекомендовали уехать из страны, а потом принудили выступить свидетелем на процессе Шевченко, что ему и пришлось в итоге сделать, поскольку он опасался за безопасность Агаты и ее семьи, он просто не мог быть до такой степени эгоистом…
С тех пор ему никак не удавалось получить разрешение на въезд в Россию, что ж, очевидно он нарушил какие-то правила, но в конце концов ему удалось их обхитрить, вот так он попал в Ленинград и повидал Агату и своего сына. Нет-нет, с тех пор в Россию он больше не ездил, но в мире осталось еще немало мест, где мужество и сострадание, умение протянуть руку дружбы и содействие могут спасти тот хрупкий росток надежды, которому нельзя позволить увять. И вот надежда, он написал об этом книгу, да, книгу о надежде, он хотел, чтобы надежды его сына осуществились. Все, включая и надежды, связанные с его несомненным даром.
Агата побывала в гостях у Андрея. Заезжала она и в Бьевр. Андрей в ту пору все еще был увлечен своей недавно начавшейся жизнью в Париже и множеством возможностей, которые эта жизнь, казалось, открывала.
4
В первой его мастерской в Париже висел на стене фотографический портрет Пьера Боннара.
– Это настоящий художник, – объяснял он мне, – это то, что мне не дано, чем я никогда уже не стану, но чему я поклоняюсь…
Позднее он развил свою мысль:
– Это – то, что прошло и, боюсь, прошло навсегда…
Скорее всего, он имел в виду отношение к жизни, ту эпоху, к которой принадлежали Боннар и его сподвижники. Жили молодожены в Латинском квартале, снимая трехкомнатную квартиру под крышей дома на улице Старой Голубятни, неподалеку от площади Сен-Сюльпис. В разговорах с ним ощутил я определенную озабоченность. Несколько раз рассказывал мне Андрей о том, как по-разному и порой даже трагически сложились судьбы художников из России, уехавших во Францию. Он говорил о Сутине, Баранове-Россине и других, а однажды вспомнил о светлейшем абхазском князе А.К. Шервашидзе-Чачба, сотрудничавшем с Дягилевым и похороненном на кладбище Кокад в Ницце, куда Андрей и Шанталь направились вскоре после своего приезда, чтобы навестить родителей Шанталь.
Это был первый, вполне романтический, период их совместной парижской жизни. В одной из комнат, светлой и более просторной, чем другие, Андрей устроил себе мастерскую. Там я и спал на диване, приехав однажды осенью в Париж по приглашению Шанталь.
В тот мой приезд не раз ходили мы с Андреем в Лувр и в Бобур, бродили в Люксембургском саду, гуляли у Пантеона и поджидали Шанталь у того здания университета, где располагалась предназначавшаяся для историков и других гуманитариев библиотека на rue de Serpente[7], в которой она работала. Ошибочно полагая, что rue Serpente и rue de Serpent[8] суть одно и то же, Андрей называл эту библиотеку «змеиной». Шанталь, возможно из чистого кокетства, даже не пыталась объяснить ему, насколько далек он от истины.
Со временем идея библиотеки как своего рода серпентария вдохновила Андрея на создание известной серии картин со змием с лицом Шанталь, возвышающимся над выстроенным из книг Пантеоном.
«А сердце, сердце… змеиное… И красивые глазки», – напевал иногда Андрей.
Обычно, встретив Шанталь в конце рабочего дня, мы направлялись в одно из бесчисленных маленьких кафе Латинского квартала или в гости к Эльзочке, а порой и к коллегам Андрея на званый вечер или в какую-нибудь из галерей в районе Марэ.
Ряд работ Андрея того времени, начиная с «Семи портретов Эльзочки с попугаями» и включая «Змеиную серию с лицом Шанталь», находятся в известных коллекциях и неоднократно воспроизводились в изданиях, посвященных теме культурной преемственности в современной живописи. И все же, все же… Проглядывало во всем этом какое-то ощущение вторичности, репродукции – уж слишком все было растиражировано, что ли, и соответствовало ожиданиям. И по какой-то странной инерции вспомнил я однажды о мигающем зеленом глазке радиоприемника и о человеческом голосе, рассуждавшем о живом трупе. Потом мне пришло в голову, что голос этот, поскольку я о нем помню, вероятно и есть важнейшее для меня на сегодняшний день напоминание о возможности существования живого трупа, нечто вроде memento mori, напоминания о смерти, а это пребывание мое в Париже с его музеями чем-то напоминает жизнь на кладбище.
Тут я почувствовал, что зашел слишком далеко, и решил остановиться. Если вокруг меня и лежало кладбище, то на нем было, к удивлению, немало прелести и веселья.
Глава двадцать первая. Детали и обстоятельства
1
Впервые я попал в Париж в составе делегации, сформированной из сотрудников нашего Института культуры. Мы приехали во Францию в рамках мероприятий по культурному обмену между двумя странами. В то время я числился младшим преподавателем на кафедре искусствознания, преподавал на вечернем отделении и даже сдал кандидатский минимум. Тема будущей диссертации еще не была утверждена, но все знали, что я всерьез интересуюсь голландской живописью семнадцатого века, так называемыми «малыми голландцами» и их включенностью в социальную жизнь того времени. Так, во всяком случае, оценили в ходе обсуждения на кафедре текст моей книги «Братья ван де Вельде», недавно законченной и уже сданной в одно из ленинградских издательств.
В то время все это звучало солидно и политически
