Диастола - Рейн Карвик

– Я не люблю, когда в мою жизнь вмешиваются, – сказал он.

– Тогда не вмешивайтесь в мою, – сказала Вера.

Между ними повисла тишина. Не та, что сближает. Та, что требует решения.

– Марина – часть моего прошлого, – сказал он наконец. – И части моего профессионального мира.

– А я? – спросила Вера.

Он не ответил сразу. Этот вопрос был опаснее любого признания.

– Вы – часть настоящего, – сказал он тихо.

Она смотрела на него долго. Потом кивнула.

– Тогда решите, – сказала она. – Либо вы живёте в настоящем. Либо продолжаете лечить прошлое.

Она поднялась, взяла планшет.

– Проект я пришлю вам позже, – добавила она. – Когда вы будете готовы смотреть не только протоколами.

Она вышла, не хлопнув дверью.

Артём остался один в кабинете. Сердце билось ровно. Слишком ровно. Как после анестезии.

Он понял: Марина была лишь симптомом.

Настоящий диагноз был другим.

Он боялся потерять контроль не потому, что Вера была опасна.

А потому, что рядом с ней он уже начал его терять.

Он долго не мог сесть.

Кабинет был тем же самым – стол, экран, стекло, приглушённый свет. Всё привычное. Всё под контролем. Но внутри что-то продолжало смещаться, будто после сильного удара сердце ещё не нашло новый ритм.

Артём прошёлся вдоль стены, остановился у окна, потом вернулся к столу. Снова встал. Это раздражало. Он не любил, когда тело выходило из подчинения. Любое беспокойство он привык локализовывать, называть, устранять. Сейчас это не работало.

В голове снова и снова всплывала фраза Веры:

«Либо вы живёте в настоящем. Либо продолжаете лечить прошлое».

Он усмехнулся – без веселья.

Прошлое не лечат. Его изолируют. Купируют. Накладывают повязку и следят, чтобы не кровило. Он делал это годами. С собой – особенно тщательно.

Телефон снова завибрировал.

Не Марина.

Савва.

Артём ответил почти автоматически.

– Ты где пропал? – спросил Савва. – Тебя Гордеев ищет. У него опять идеи.

– Сейчас подойду, – сказал Артём.

Он сбросил звонок и на секунду прикрыл глаза. Гордеев, презентации, доноры – всё это было понятным, управляемым злом. В отличие от того, что происходило сейчас внутри.

Он вышел из кабинета и направился к конференц-залу. По пути машинально отмечал детали: тележка у стены, запах свежего антисептика, приглушённые голоса. Клиника жила своей жизнью, не подозревая, что один из её самых надёжных элементов дал трещину.

В конференц-зале было шумно. Гордеев говорил громко, уверенно, как человек, который привык, чтобы его слушали. Марина стояла рядом с ним – идеально вписываясь в картину. Она увидела Артёма сразу. Их взгляды пересеклись на долю секунды. Она чуть приподняла бровь – жест почти незаметный, но он его знал.

«Мы ещё не закончили».

Он сел, не здороваясь.

– Артём Сергеевич, – начал Гордеев, – как раз вовремя. Мы обсуждаем визуальную концепцию второго этажа. Марина говорит, что проект может стать нашим флагманом.

– Может, – сухо ответил Артём.

Марина улыбнулась.

– Если мы позволим ему быть достаточно… живым, – сказала она и посмотрела на него. – Не так ли?

Он понял, что она делает. И понял, что злится не на неё, а на то, что часть его откликается.

– В клинике важна функция, – сказал он. – Не эмоция.

– Пациенты – не аппараты, – мягко сказала Марина. – Эмоция – тоже часть функции. Ты это знаешь.

Гордеев кивнул, довольный.

– Именно! Нам нужен эффект присутствия, человечность. Свет, искусство, истории. Людям важно чувствовать, что здесь о них заботятся.

Артём сжал пальцы.

– Забота – это не декорации, – сказал он. – Забота – это результат.

Марина повернулась к нему чуть больше, чем нужно.

– Ты говоришь так, будто боишься, что результатом станет не только выживание, – сказала она. – Но и привязанность.

В комнате стало тише. Слишком тише.

Гордеев кашлянул.

– Ну, это уже философия, – сказал он. – Давайте без личного.

Марина не отводила взгляда.

– Для некоторых это всегда личное, – сказала она.

Артём почувствовал, как внутри поднимается холод. Не злость – решимость. Та самая, которая появляется перед жёстким разговором.

– Марина, – сказал он спокойно, – если у тебя есть вопросы к моей профессиональной позиции, задай их прямо.

Она улыбнулась – и в этой улыбке было слишком много прошлого.

– У меня есть вопросы к твоим мотивам, – сказала она. – Но ты прав. Это не для совещаний.

Гордеев быстро перевёл разговор, но Артём уже не слушал. Он чувствовал, как внутри что-то окончательно оформляется. Ревность перестала быть смутным симптомом. Она стала ясной, почти диагностируемой.

Он ревновал не потому, что Марина была угрозой Вере.

Он ревновал, потому что Марина знала его слабости.

И потому что Вера могла их увидеть.

После совещания он вышел первым. Не оглядываясь. Он знал: Марина догонит. Она всегда догоняла.

Так и случилось.

– Ты избегаешь разговора, – сказала она, поравнявшись с ним в коридоре.

– Я занят, – ответил он.

– Ложь, – спокойно сказала Марина. – Ты просто не хочешь слышать.

Он остановился резко.

– Чего ты хочешь, Марина? – спросил он.

Она тоже остановилась. Коридор был почти пуст. Идеальное место для откровений, которые потом можно отрицать.

– Я хочу, чтобы ты не разрушил себя, – сказала она. – Снова.

– Это не твоя забота, – ответил он.

– Была, – сказала она. – И, похоже, снова становится.

Он усмехнулся.

– Ты путаешь заботу и контроль.

– Нет, – сказала Марина. – Это ты путаешь жизнь и катастрофу.

Он посмотрел на неё внимательно. Когда-то он любил этот взгляд – прямой, умный, без иллюзий. Сейчас он видел в нём другое: желание вернуть влияние.

– Вера – не катастрофа, – сказал он.

Марина чуть наклонила голову.

– Ты уже называешь её по имени, – заметила она. – Значит, всё хуже, чем я думала.

Он сжал челюсть.

– Не переходи границы.

– Ты сам их стираешь, – ответила она. – Ты всегда выбираешь тех, кого не сможешь спасти. Потому что тогда можешь бесконечно наказывать себя.

Эта фраза ударила точно. Не новым смыслом – точностью формулировки.

– Ты не имеешь права делать из меня диагноз, – сказал он.

– Имею, – спокойно сказала Марина. – Я видела симптомы раньше, чем ты.

Он сделал шаг к ней. Не угрожающе – предупреждающе.

– Ты ничего не знаешь о ней, – сказал он.

– Мне достаточно знать тебя, – ответила Марина. – И то, что ты снова на грани.

– Я контролирую ситуацию, – сказал он.

Она усмехнулась.

– Тогда почему ты злишься?

Он замолчал. Потому что ответа, который можно было бы произнести, не существовало.

Марина посмотрела на него дольше, чем обычно. Потом выдохнула.

– Я не враг тебе, Артём, – сказала она тише. – Но я не позволю тебе втянуть клинику в твою внутреннюю войну.

– Это не война, – сказал он.

– Это всегда война, – ответила она. – Когда ты выбираешь живое вместо безопасного.

Она развернулась и