Диастола - Рейн Карвик
Она увидела его первой и улыбнулась.
– Артём Сергеевич, – сказала она, как будто они не были знакомы слишком близко. – Как всегда, в центре событий.
– Марина, – ответил он ровно. – Не ожидал тебя сегодня.
– Я тоже не ожидала себя, – она пожала плечами. – Но Гордеев попросил. Ему нужен кто-то… дипломатичный. Ты же знаешь, у него аллергия на тишину.
Артём кивнул. Гордеев всегда любил, когда вокруг него много людей и много движения. Деньги не терпят пауз.
Марина приблизилась на шаг и посмотрела куда-то за плечо Артёма.
Артём почувствовал, как внутри всё сжалось, ещё до того как понял, что именно она увидела.
Вера шла по коридору в их сторону, с тем же планшетом, с тем же шарфом. Она выглядела уставшей, но собранной. И слишком живой для этого места.
Марина улыбнулась шире – почти ласково.
– О, – сказала она. – Так это она.
Артём не спросил «кто». Он понял.
– Проект света, – продолжила Марина, будто обсуждала новый аппарат в диагностике. – Художница. Я слышала.
– Это часть благотворительной программы, – сухо сказал Артём.
– Конечно, – Марина наклонила голову. – Благотворительность, репутация, эстетика. Всё то, что так любят люди, которые никогда не стояли у операционного стола.
В её голосе был намёк. Она всегда умела делать намёки так, чтобы формально не придраться.
Вера подошла ближе и остановилась, заметив Марину. На секунду её взгляд задержался – оценивающий, внимательный. Вера не улыбалась автоматически. Она никогда не раздавала улыбки всем подряд. Это раздражало многих. Артёма – почему-то нет.
– Вера Андреевна, – сказал Артём, сам не понимая, зачем произнёс её имя вслух. Возможно, чтобы обозначить территорию. Возможно, чтобы вернуть себе ощущение контроля.
Вера посмотрела на него и кивнула.
– Артём Сергеевич.
Марина протянула руку.
– Марина Лебедева, – сказала она. – Мы, кажется, ещё не знакомы. Я курирую часть проектов по имиджу клиники. В том числе – ваш.
«Ваш» прозвучало так, будто речь шла о собственности.
Вера пожала руку. Коротко. Чётко.
– Вера Снегирёва, – ответила она. – Я делаю свет. Без имиджа.
Марина рассмеялась мягко.
– Какое красивое заявление, – сказала она. – Жаль, что в нашем мире всё равно всё упирается в деньги и отчёты.
– А в вашем мире – возможно, – спокойно сказала Вера. – В моём – в людей.
Марина посмотрела на неё с тем самым выражением, которое Артём помнил слишком хорошо: улыбка – да, но глаза становятся холоднее на градус.
– Люди – тоже статья расходов, – сказала Марина почти доброжелательно. – Особенно в частной медицине.
Артём почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Не на Марину – она была предсказуема. Раздражение было на себя. На то, что он смотрит на этот разговор, как на угрозу, хотя формально угрозы нет. На то, что ему важно, как Марина смотрит на Веру. На то, что ему хочется, чтобы Марина убрала этот взгляд-нож.
Это было абсурдно.
Это было ревностью.
Он не произнёс это слово даже мысленно. Он не позволял себе таких диагнозов.
– Вера Андреевна, – сказал он, вмешиваясь, – вы хотели обсудить второй этаж?
Вера перевела взгляд на него. В её глазах мелькнуло понимание: он спасает ситуацию или себя. Скорее себя.
– Да, – сказала она. – Но это можно позже. Если вы заняты.
Она сказала «вы», снова вернув дистанцию. И это задело его сильнее, чем нужно. Вчера она шептала ему «ты». Сегодня – «вы». Это было как шов, который ещё болит.
Марина улыбнулась ещё шире.
– О, не откладывайте, – сказала она. – Артём Сергеевич у нас человек строгий. Он любит, когда всё по расписанию. Особенно люди.
Вера посмотрела на Марину прямо.
– А вы любите, когда люди вписываются в вашу картинку, – ответила она. – Особенно женщины.
В коридоре повисла пауза. Слишком тонкая для чужих ушей, но ощутимая для тех, кто умеет слышать.
Марина не изменилась в лице. Только улыбка стала чуть тоньше.
– Вы смелая, – сказала она.
– Я просто устала от игр, – спокойно ответила Вера.
Артём почувствовал, как внутри него что-то двигается – не облегчение, не удовольствие. Желание вмешаться сильнее. Защитить. Поддержать. Сказать Марине: хватит.
Но он не сказал.
Он стоял между ними, как между двумя версиями себя: прошлое и настоящее, контроль и жизнь.
Марина сделала шаг ближе к Артёму, словно случайно сокращая дистанцию. Это было её привычной тактикой – напомнить телом о том, что когда-то было.
– Ты изменился, – сказала она тихо, так, чтобы Вера услышала только обрывок. – Раньше ты не смотрел так.
Артём сжал челюсть.
– Мы на работе, Марина, – сказал он холодно.
Она вздохнула театрально.
– Конечно, – сказала она. – Всегда на работе. Даже когда дело не о работе.
Её взгляд снова скользнул к Вере – изучающий, оценивающий.
– Удачи вам с проектом, Вера Андреевна, – сказала Марина. – И… с Артёмом Сергеевичем. Он сложный. Иногда кажется, что ему нравится спасать. Даже когда его об этом не просят.
Вера не ответила сразу. Только кивнула.
Марина развернулась и пошла по коридору, оставляя за собой ощущение лёгкого яда в воздухе – не заметного сразу, но действующего постепенно.
Когда она ушла, Вера посмотрела на Артёма.
– Это ваша бывшая? – спросила она просто.
Вопрос был тихим. Без сцены. Но от этого – острее.
Артём почувствовал, как внутри снова срабатывает защита.
– Коллега, – сказал он.
– Это не ответ, – сказала Вера.
Он посмотрел на неё, и в этот момент понял: раздражение, которое кипело в нём, не имеет отношения к Марине. Марина была лишь зеркалом. Настоящее раздражение было к себе – к тому, что он хотел удерживать Веру на расстоянии, но не хотел, чтобы кто-то другой подходил к ней ближе, чем он позволял себе.
Абсурд.
Диагноз.
– Потом, – сказал он резко. – Не здесь.
Вера кивнула, не споря. Но её взгляд задержался на нём чуть дольше.
– Хорошо, – сказала она. – Но вы ведь понимаете… она сказала это не просто так.
Артём не ответил. Он уже слышал в голове Маринину улыбку, как лезвие: «Ты изменился». И чувствовал, как в груди растёт нечто, что он не хотел называть.
Ревность не признают. Её диагностируют по симптомам.
И симптомы уже были.
Он ушёл первым.
Это было похоже на бегство, хотя внешне – всего лишь рабочий темп. Артём ускорил шаг, свернул в боковой коридор, где почти не ходили посетители, и только там позволил себе остановиться. Он опёрся ладонью о холодную стену, закрыл глаза и сделал медленный
