Диастола - Рейн Карвик

Не помогло.

В груди жило раздражение – плотное, вязкое. Оно не имело формы, но имело направление. И это направление ему не нравилось.

Марина.

Вера.

Он.

Треугольник, которого не должно было быть. И всё же он возник – не потому, что кто-то его создал, а потому что Артём слишком долго делал вид, что не чувствует.

Он открыл глаза и посмотрел на свою ладонь. Кожа была спокойной, ровной. Никакой дрожи. Тело подчинялось. Это всегда было его аргументом: если тело под контролем, значит, всё остальное – тоже.

Ложь.

Ревность не проявляется дрожью рук. Она проявляется желанием контролировать чужие взгляды. Желанием знать, кто и как смотрит. Желанием быть единственным ориентиром – даже когда сам отказываешься от близости.

Он сжал пальцы в кулак и резко выдохнул.

– Соберись, – сказал он себе почти беззвучно.

Он был хирургом. Он умел отделять. Эмоции – в сторону. Решения – в центр. Он не раз вытаскивал людей из состояний, где чувства мешали действовать. Почему с собой это не работало?

Потому что с собой он никогда не работал как с пациентом. Он просто запирал.

Артём пошёл дальше, заставляя мысли переключиться. Кабинет. Бумаги. Подписи. Любая рутина, лишь бы не возвращаться к коридору, к Марининой улыбке, к Вериной спокойной дерзости.

Но мысли не подчинялись.

Марина знала, куда бить. Она всегда знала. Их отношения закончились не громко, без скандалов, без слёз. Именно поэтому они и не закончились по-настоящему. Они остались где-то внутри, как незакрытый протокол. Марина не любила терять влияние. И Артёма – не столько как мужчину, сколько как территорию – она терять не собиралась.

Он зашёл в кабинет и закрыл дверь. Сел за стол, включил компьютер, открыл почту. Несколько писем от администрации, одно от Гордеева, пара – от международного партнёра. Он начал отвечать автоматически, пальцы двигались сами.

В одном из писем Гордеев писал о презентации проекта, о медийном сопровождении, о необходимости «человеческого лица» клиники. Артём усмехнулся.

Человеческое лицо.

Он подумал о Вере. О том, как она сказала: «В моём мире – люди». Она не играла. В этом было отличие. Она не пыталась понравиться, не пыталась встроиться. Она просто была – и этим выбивала из равновесия сильнее любой провокации.

Он резко закрыл письмо, не ответив.

Телефон завибрировал.

Марина.

Он смотрел на экран несколько секунд, прежде чем взять трубку.

– Да, – сказал он.

– Ты ушёл некрасиво, – сказала она сразу, без приветствий.

– Я был на работе, – ответил он.

– Мы оба всегда на работе, Артём, – сказала Марина. – Вопрос в том, когда мы перестаём это использовать как оправдание.

Он прикрыл глаза.

– Что ты хочешь? – спросил он.

– Уточнить, – сказала она мягко. – Это надолго?

Он понял, о чём она. И это разозлило.

– Ты не имеешь права, – сказал он холодно.

– Имею, – ответила Марина. – Я была рядом, когда ты уже выбирал «невозможных». Я просто не хочу снова наблюдать, как ты идёшь тем же путём.

– Это не твоё дело, – сказал он.

– Пока ты не делаешь из этого дело клиники – моё, – спокойно сказала она. – Ты слишком заметен, чтобы позволять себе… слабости.

Слово повисло в воздухе.

– Ты путаешь слабость и жизнь, – сказал он.

Марина усмехнулась.

– Ты всегда так говоришь, когда вляпываешься, – сказала она. – А потом расплачиваешься.

Он сжал челюсть.

– Мы закончили, – сказал он.

– Нет, – ответила она. – Мы просто снова начинаем.

Он отключил звонок, не дожидаясь продолжения.

Телефон лёг на стол слишком резко. Артём провёл рукой по волосам, встал, подошёл к окну. За стеклом был двор клиники – серый, чистый, безликий. Идеальное место, чтобы спрятать всё лишнее.

Он вспомнил Маринину фразу, брошенную почти небрежно: «Ты опять выбираешь тех, кого не сможешь спасти».

Эта фраза не была случайной. Она знала, куда бить. Она знала о том случае. Не все детали, но достаточно. Она была рядом тогда – не в операционной, но в жизни. Видела, как он менялся. Как становился тише. Жёстче. Как перестал прикасаться просто так.

Он закрыл глаза.

Он не выбирал тех, кого не мог спасти.

Он выбирал тех, рядом с кем чувствовал себя живым. А это было опаснее любой операции.

В дверь постучали.

Он обернулся резко.

– Да.

В кабинет вошла Вера.

Он не ожидал. И всё же – ожидал.

Она выглядела собранной, но в её движениях было что-то напряжённое. Не страх. Готовность.

– Вы просили обсудить второй этаж, – сказала она спокойно. – Я подумала, что лучше сейчас.

Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри снова поднимается та самая волна – не желание, не страх. Собственничество, которое он ненавидел в других и не признавал в себе.

– Проходите, – сказал он и указал на стул.

Она не села сразу. Положила планшет на стол, посмотрела на него внимательно.

– У вас всё в порядке? – спросила она.

Это был простой вопрос. Но он прозвучал как вторжение. Как попытка увидеть за фасадом.

– Да, – сказал он слишком быстро.

Вера кивнула. Но не поверила.

Она села, открыла планшет, начала говорить о технических деталях: освещённость, углы, отражения, время работы. Он слушал, кивал, задавал вопросы. Всё было как надо. Профессионально. Стерильно.

Но под этим разговором жила другая линия – напряжённая, неозвученная.

– Марина… – начала Вера и замолчала.

Он поднял взгляд.

– Что?

– Она сказала, что вы выбираете тех, кого не сможете спасти, – сказала Вера прямо. – Я хочу понять, это… личное или профессиональное?

Он замер.

Это был тот самый момент, когда можно было отшутиться. Перевести разговор. Закрыть тему. Он умел это делать идеально.

Но почему-то сейчас – не захотел.

– Это больное место, – сказал он медленно.

– У вас? – спросила Вера.

– У меня, – ответил он.

Она кивнула. Не как победительница. Как человек, который услышал важное.

– Тогда, – сказала она, – я хочу, чтобы вы знали: я не прошу, чтобы вы меня спасали.

Он посмотрел на неё резко.

– Я знаю.

– Нет, – сказала Вера. – Вы не знаете. Вы действуете так, будто это уже происходит. Будто вы заранее несёте ответственность за то, чего ещё нет.

Он почувствовал, как внутри что-то смещается. Эти слова попадали слишком точно.

– И ещё, – продолжила она. – Я не принадлежу ни вам, ни Марине, ни этому месту. Я здесь по своему выбору.

Это было сказано спокойно. Без вызова. Но от этого – сильнее.

Он встал. Прошёлся по кабинету, остановился у стола.

– Я не говорил, что вы принадлежите, – сказал он.

– Вы думаете так, – ответила она.

Он посмотрел на неё. В его взгляде было раздражение.