Останься со мной - Айобами Адебайо

Теперь я уже никак не могла это узнать. Муми не отвечала на вопросы. Она вообще отказывалась говорить о Сесане, как будто для нее он был дурным сном, о котором следовало скорее забыть и не упоминать. Акину тоже не позволили увидеть его тело и не пустили на похороны, а поскольку муж не согласился на ритуал, он не ездил в Айесо в день, когда Сесана выпороли кнутом.

В день имянаречения Ротими состоялась скромная церемония, на которой присутствовали всего десять человек. Перед обрядом я сняла свою золотую цепочку и трижды обернула вокруг шеи дочери; получилось многослойное ожерелье. Крестик я спрятала под ее белым платьицем. Больше в тот день я ничего для нее не делала. Свекровь искупала и одела Ротими и даже поддерживала ей шейку, пока я кормила ее грудью. Муми старалась быть вежливой, но я чувствовала ее раздраженное нетерпение, хотя мыслями была далеко и представляла, что кормлю моего Сесана. Я все еще пыталась оживить его и отогнать туманные образы, мешавшие мне его увидеть. Муми тоже была таким образом, нелепым призраком; она прижала ладони к моим щекам и вытерла мне слезы, хотя я не плакала. Я просто хотела спать, свернуться калачиком и видеть сны об Оламиде и Сесане.

— Ради этого ребенка ты должна быть сильной, — повторяла муми, и в конце концов я не выдержала и зажала уши.

В тот же день она уехала, хотя больше маленьких внуков, о которых нужно заботиться, у нее не было.

— Она твоя дочь. Заботься о ней, ты живая, не мертвая, — сказала она и направилась к машине, где ждал ее Акин.

Она не все сказала; в ее глазах читались гнев и презрение. Взгляд осуждал меня за то, что слишком долго горевала, что была слишком слабой матерью для новорожденной дочери и увязла в мире мертвых. Но мне было все равно, что она думала обо мне, ее слезящиеся глаза меня не трогали. Она казалась очередной туманной фотографией, мешавшей мне видеть. Я обрадовалась, когда она уехала, но Ротими начала орать, и мне пришлось брать ее на руки. А если бы муми осталась, она бы ее укачала. Малышка бы замолчала, а я спокойно бы спала и смотрела свои сны.

Я не знала, как мне быть с этой беспрестанно орущей девочкой, которую мы и так каждый день умоляли остаться с нами, всякий раз называя ее по имени — Ротими, «останься со мной». Пока она сосала мою грудь, я закрывала глаза, чтобы не смотреть на нее. Через день приходила домработница и стирала детские вещи. Мне не хватало сил любить дочь, зная, что я могу ее потерять, поэтому я даже не прижимала ее крепко и даже не надеялась, так как не сомневалась, что и она от меня ускользнет. Я отдала ей свою золотую цепочку и перед выходом из дома оборачивала ее вокруг детской шеи и прятала крестик под одежками, как талисман.

Это случилось утром в понедельник, пока Ротими спала. Она часто спала и во сне почти не шевелилась.

Тем утром температура у нее была не высокая и не низкая; она тихо дышала и иногда покашливала во сне. Может, из-за нее все и случилось? Потому что я хотела быть возле нее и не могла спуститься вниз, к Дотуну? Иногда мне кажется, что если бы я была внизу, у Дотуна, то услышала бы, как к дому подъехала машина. Я бы поспешно оделась и вышла из его комнаты. Но я всегда хотела, чтобы все произошло именно так. В глубине души я всегда добивалась, чтобы Акин нас застал. Мне хотелось заглянуть ему в глаза и увидеть в них взрыв страстей, и в тот понедельник я наконец получила желаемое.

Когда Акин застал нас с Дотуном, я испытала одновременно удовлетворение и разочарование. Разочарование, потому что сердце все равно кольнуло, когда я увидела боль в его глазах. Я зажмурилась, собралась с силами и подняла колени, впуская Дотуна глубже, а сама думала лишь о муже и о том, что он видел: изогнутую спину Дотуна, исступленные движения его бедер и то, как он вздрогнул и обмяк.

Акин стоял на пороге молча и не шевелясь. Дотун скатился с меня и вскрикнул, заметив брата. Потом Акин повернулся, запер дверь и сунул ключ в карман.

Снял пиджак, сложил его и бросил на кровать.

А потом адское пламя вышло из берегов и затопило нашу спальню.

Часть III

31

Илеша,

декабрь 2008 года

Я приезжаю в Илешу незадолго до полуночи. Мы с водителем ездим по отелям и мотелям, но в ту пятницу будто вся страна решила приехать в Илешу. Места находятся только в Айесо, где мне меньше всего хочется останавливаться: слишком близко к дому твоего отца. Но мне надо где-то переночевать, и я снимаю единственный свободный номер в гестхаусе «Бьютифул гейт». Умоляю портье разрешить Мусе переночевать на диване в комнате, которая раньше была общей гостиной, а теперь выполняет роль лобби.

Я устала, но уснуть не могу. Выхожу на балкон и вижу дом твоего отца: он прямо напротив, там, где асфальтированная дорога спускается в долину. Его хорошо видно, потому что, помимо пансиона, это единственный дом, где есть генератор и окна освещены. Возле дома припарковано несколько машин и повсюду полно людей. Хотя с балкона не видно задний двор, я вижу, как оттуда идет дым. Я должна быть там, следить за кипящим рагу, руководить нанятыми поварами, чтобы те успевали переворачивать жарящееся мясо, пока оно не сгорело. Рис с овощами надо начинать готовить в пять утра, ямс и рагу — в шесть, чтобы все успели поесть до ухода в церковь на погребальную службу. Это задача жены; я выполняла ее много раз, помнишь? Ты хотя бы замечал, как я старалась?

Зачем ты позвал меня на эти похороны? И как узнал, где я? Я-то думала, ты стер меня из жизни, как учитель стирает написанное с классной доски. А потом я получила приглашение по почте: напечатанные буквы просили меня приехать в дом Акинйеле Аджайи. Я смотрю на дом твоей семьи, который когда-то называла своим, и пытаюсь узнать хоть кого-то, хотя бы одного из тех, кого считала родственниками. Но дом слишком далеко. Я вижу людей, но не различаю их лица; любой из этих мужчин может оказаться тобой. На улице натянуты навесы: видимо, остались