Останься со мной - Айобами Адебайо

Я положил ладони ей на живот.

Она усмехнулась:

— Больше не толкается. Извини.

— Так нечестно. — Я подвинулся ближе к Йеджиде, уступая место старику. — Иди домой, позавтракай. Я тут подожду.

— Лай лай[34]. Нет уж, я никуда не уеду без сына.

— С ним все будет в порядке, не переживай. Тебе надо поесть, Йеджиде. — Я встал. — Давай принесу что-нибудь из лотков за воротами. Что хочешь?

— Может, хлеба.

— Я мигом.

Проснувшись накануне ночью, мы обнаружили, что Сесан корчится от боли. Приехали в больницу в три часа. Когда я вышел за ворота больницы, еще только рассветало. Большинство деревянных лотков у входа были еще закрыты, и мне пришлось дойти аж до улицы Иджофи, прежде чем я нашел женщину, продававшую свежий хлеб. Йеджиде ела хлеб, когда к нам подошел врач, которого я видел ранее. Мы встали.

— Пойдемте со мной. Надо поговорить, — сказал он.

Йеджиде выронила хлеб, и мы проследовали по коридору за врачом.

Тот остановился и взглянул на ее живот.

— Нет, нет. Только муж, ма. Вы пока сядьте, мне надо поговорить с ним. Наедине.

— Наедине? Я вам не нужна?

— Нет, мадам. Мне нужно кое о чем спросить вашего мужа. Я его не задержу.

Йеджиде повернулась и зашагала обратно к скамейке, а мы с врачом пошли дальше по коридору и остановились в самом конце. Я все еще слышал ее шаркающие шаги.

— Мистер Аджайи, как бы это сказать. — Он потупился и смотрел в пол, казалось, целую минуту. А когда поднял глаза, они были красные. — Это мой первый педиатрический вызов. Я окончил медицинский только в прошлом году. Старший ординатор тоже была в палате, когда мы бились за жизнь Сесана. Но она ушла в туалет. Ее зовут доктор Булус; кажется, у нее расстройство кишечника. Возможно, стоит ее дождаться. Мне очень жаль.

— Что вы хотите сказать?

Он потер глаза тыльной стороной кисти и вздохнул.

— Мы его потеряли. Мне очень жаль, мы его потеряли.

До сих пор вспоминаю, как он сказал «мы его потеряли», как будто оставался еще шанс его вернуть. Как будто он спрятался в шкафу и мы могли его найти.

Я вернулся к Йеджиде.

— Ему лучше, — сказал я.

— Когда можно к нему?

— Пока нельзя. Они… они хотят понаблюдать за ним еще два часа. Потом будет можно.

Она нахмурилась:

— Два часа? А почему он хотел поговорить наедине?

— У тебя дома есть эведу[35]?

— Эведу? — Она почесала затылок. — Да. А что?

— Он хочет, чтобы ты принесла ему рагу из эведу, потому что… потому что когда… оно питательное, и врач считает, что Сесану будет полезно. Ойя, поехали домой.

— Зачем?

— Йеджиде, нам нужно сделать рагу. Все равно в ближайшие два часа мы с ним не увидимся. Поехали скорее, и, когда нас к нему пустят, рагу будет готово.

Она надула губы. Мы пошли на парковку, а она все оглядывалась на отделение неотложной помощи.

По пути домой я размышлял, как сообщить Йеджиде о смерти сына. Мы еще не выехали за больничные ворота, а я уже знал, что это будет самый сложный разговор в моей жизни.

Когда я припарковался у дома, Йеджиде положила руку мне на колено.

— Ты не сказал ни слова с тех пор, как мы уехали. Что случилось? Что сказал врач?

Должно быть, она прочла это в моем взгляде, когда я посмотрел на нее, пытаясь подобрать подходящие слова.

— Что-то с Сесаном, аби? Рагу из эведу… ты соврал, да? Хотел, чтобы я уехала из больницы? Что случилось? — Она вцепилась мне в колено. — Аби, мой сын умер?

Я не мог соврать и не мог сказать правду; силы покинули меня вместе со способностью говорить. Я просто смотрел на нее.

— Акин? Сесан умер? Аби?

Я даже кивнуть не мог. Навалилась страшная слабость и усталость. Я даже не пытался ее обнять, когда она прижалась лбом к приборной доске и заплакала.

На следующий день приехала муми с просьбой. Принесла краткие соболезнования и села возле Йеджиде на нашу кровать.

— Всего несколько отметин, — вполголоса произнесла она, — всего пара ударов кнутом.

— Муми, я же сказал — не надо. — Я не верил своим ушам и был готов выгнать ее из дома.

— Тогда в следующий раз мы будем уверены; когда у Йеджиде родится новый ребенок, мы будем знать.

— Я сказал — нет. Ты глухая? — Я знал обычаи. Мне не надо было объяснять. Тело Абику надо было выпороть кнутом, и, когда он в следующий раз переродится, отметины на теле новорожденного сообщат, что мертвый ребенок вернулся и будет снова мучить мать. Я не хотел, чтобы моего сына пороли; я не верил, что в детей вселяются злые духи. Я вообще никогда не верил в Абику.

— Абику, Абику. Я же говорила, твердила, пока язык не отсох. А ты отвечал — мол, что может знать старуха? Ты мужчина, Акин. Всего лишь мужчина. Что ты можешь знать? Скажи. Ты носил ребенка в утробе? Прижимал его к груди, смотрел, как он умирает? Ты только и знаешь, что свой дурацкий английский. Ничего ты не знаешь. Йеджиде, поговори со мной, о джаре. Мне нужно твое разрешение. Ты позволишь провести ритуал? Всего несколько ударов кнутом, всего несколько отметин, и в следующий раз мы будем знать наверняка.

— Да, — ответила Йеджиде и укрылась одеялом с головой.

— Йеджиде, что за бред? Нельзя ей разрешать.

— Оставьте меня, я спать хочу, — пробормотала она. — Уйдите оба. Прошу, уйдите.

30

На тельце дочери не было порезов, отметин и шрамов — никаких следов прошлой жизни. И все равно ее назвали Ротими. Это имя давали детям Абику, пришедшим в этот мир, чтобы скоро умереть. Ротими — «останься со мной». Имя выбрала свекровь. Раньше я думала, что так называют только мальчиков. Наверное, она выбрала его потому, что это имя можно было поменять, добавив нужную приставку; тогда оно стало бы нормальным и утратило свой несчастливый смысл. Ротими могла стать Оларотими — «богатство остается со мной». Другие имена Абику сложно было изменить подобным образом: Маку — «не умирай»; Кукойи — «смерть, не забирай его». Я проверила каждый дюйм ее тела, даже ладошки и подошвы. Ни пятнышка. Глядя на ее гладкие щечки без единой отметины, я представляла избитое тело Сесана, на котором навсегда остались шрамы. Жаль, что я не могла стереть эти шрамы, как когда-то стирала слезы с его лица. Сначала мне пришлось бы выяснить, где его похоронили и похоронили ли