Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко
18
Анино дневное уединение было единственной формой личной свободы, доступной в домашних условиях. Вольно закинув ногу на спинку кресла, она проводила эти часы за чтением и размышлениями о прочитанном и пережитом, сливавшимися в голове в общий сюжетный поток. Мало-помалу она пришла к мысли, что этой выхваченной из сетки режима свободой необходимо ответственно распорядиться. И завела тетрадь.
Секретную тетрадку в клеточку на тридцать шесть листов Аня держала на полке между другими. Надпись зелёным фломастером ПЕСЕННИК на обложке должна была пустить нечаянного соглядатая, если такой найдётся, по ложному следу. Подобные тетрадки были почти у всех её одноклассниц, и первые десять страниц оправдывали заглавие. После них, переваливая разворот в середине, там, где тетрадь открывалась сама собой, осмотрительно следовали незаполненные листы. Под их прикрытием притаились стихи и рассказы Аниного сочинения.
На мировую славу в ближайшие несколько лет Аня не уповала, вполне отдавая себе отчёт, что мастерство придёт только с опытом. Главное было не прерываться, чтобы день за днём, страница за страницей двигаться к обложке. Тетрадь она поклялась довести до конца, вменив себе писательство в обязанность. Как уроки.
Стихотворения о природе или погоде давались Ане легко, даже слишком. Рассказы писались туго, но именно рассказы – интересные! – ей и хотелось писать. Стихов, ни своих, ни чужих, она не любила. Слова в них безропотно, как по команде “стройся!”, вставали в шеренги в строгом порядке, который диктовали ритм и рифма. Этот порядок навязывался извне, из общего сонма стихов, написанных до неё.
Как устроена проза, Аня не понимала, но очень надеялась научиться строить её так же прочно, как строят стихотворение, и обязалась писать по рассказу в день, отмечая с радостью, как множатся заполненные страницы. Писать она старалась аккуратным почерком, без ошибок и исправлений и, опасаясь разочарования, записей своих никогда не перечитывала.
Занятие быстро вошло в привычку. Следя за стрелкой настенных часов, Аня одёргивала себя от длиннот, стараясь поскорее закруглить рассказ, чтобы успеть заранее спрятать тетрадку и замести следы.
Но рок, как известно, неотвратим. Скрип половицы впрыснул ей в кровь дозу испуга, и вниз от груди пробежался трусливый морозец. В комнате резко и сильно запахло Одеколоном. У Ани взмокли ладони, и инстинктивный порыв – спрятать тетрадь под учебники – выдал её с головой. И наступил абсолютный, универсальный, вселенский ПОЗОР.
“Души-иии – ха-ха-ха! Прекрасные! Поры-ыыывы – ха-ха-ха!” – демонический смех сотрясал спёртый воздух, перенасыщенный едкими испарениями. Анины слёзы только усугубляли отчаянное положение: “О-хо-хо-хо-хо-хо-хо!!! А-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!! Трагедия!.. Молодого!.. Дарова-ааания!!!” Одеколон клокотал и плевался, давясь издевательским хохотом.
Стиснув в охапке порванную тетрадку, Аня стремглав вылетела в коридор и заперлась в уборной, опередив невезучего Деда, в том же направлении шаркавшего из комнаты. Спички были на месте.
Несколько дней спустя пережитый кошмар без следа стёрся из памяти. Были ведь и другие занятия – чтение, гербарий, рисование. Посовещавшись, родители приобрели для Ани гитару. Несколько раз она посетила воскресные курсы, найденные по объявлению, размноженному на ротапринте и обещавшему обучить основам игры за десять уроков, три рубля каждый. Через месяц Аня исполняла, почти не спотыкаясь, “Во саду ли, в огороде…” и “Ваше благородие, госпожа Удача” – и на этом бросила. Гитара в чёрном чехле так и осталась висеть на ручке стенного шкафа немым доказательством маминой правоты.
19
Анина решимость отыскать в себе талант, который, по всей видимости, был надёжно спрятан, отдавала горечью. Другой бы давно отчаялся, принял как неизбежность дорожную карту судьбы, размноженной под копирку. Пять дней в неделю в обмен на зарплату согласно штатному расписанию, очередь на типовое жильё в новостройке, сопливые дети, душный автобус и заурядные горести и болезни – жизнь как у всех, от которой хотелось выть.
Будь Аня младше, от опустошительных приливов безысходности спасалась бы на Острове, где у неё была крепкая хижина у ручья с окнами на запад и отлаженным хозяйством. За ней простирался Сад, растущий сам по себе в полном с собой согласии. Сообразуясь с естественной внутренней иерархией, он дополнялся новыми диковинными видами по мере того, как расширялся Анин природоведческий кругозор.
Плато над самым обрывом она отвела под аптекарский огород. От него к Океану сходили плавной гиперболой высеченные в мягкой породе ступеньки. Следуя вечному ритму гекзаметра, Он с терпеливой силой, как рис между мозолистых ладоней, шлифовал день за днём бесцветную гальку. Спускаясь перед закатом к пляжу, Аня вспоминала, что давно пора обзавестись “Атласом горных пород и минералов”, чтобы допридумать, наконец, побережье в цвете. Впрочем, он мог отыскаться и среди книг корабельной библиотеки, спасённой ею от гибели на океанском дне.
Универсальная Библиотека тоже осталась на Острове, который даже теперь Аня украдкой изредка навещала, чтобы проведать Сад, проверить сохранность припасов и поваляться с книжкой в верёвочном гамаке под тенью столетнего эвкалипта, в два счёта исцеляющего насморк. Но с каждым всё более редким её визитом тропинки сужались, хижина под пальмовой кровлей всё глубже врастала в землю, пока не достигла размеров ящика для овощей. Слишком тяжёлая поступь девочки-переростка сотрясала тропический Остров до основания, создавая угрозу опустошительного цунами. Сад замыкался в себе самодостаточной экосистемой, тактично давая понять, что наступило время найти себе новое дело,
