Риск - Лазарь Викторович Карелин
На ручные часы, когда взглянул, не время по ним установил, а то, что вступил в войну, когда считаешь по часам, а сколько проспал, а сколько надо времени, чтобы сделать то-то и то-то, чтобы определить противника. Часы стали военным определителем. Они и были из военных доспехов. По ним можно было многое прознать, определяться на местности хотя бы.
Он, крадучись, прошел на кухню, в зал этот хитроумный вступил, где всякие придумывались яства и где было много всяких установок, чтобы испечь, сварить, размешать, взбить. А ему тут нужна была лишь кружка крепкого чая, крепчайшего. И кусок хлеба, с куском сыра или колбасы посуше. В холодильнике все было, его Светлана запасливой была на банки и коробки с замысловатой жратвой из заморщины. Два холодильника стояли, и оба были с запасами на долгий срок. Он и сам любил запасы делать, привычка в нем осталась из былых, да и недавних времен, когда дом мог стать убежищем, местом, где можно затаиться, переждать, иной раз и отстреливаясь. Он жил в охраняемом мире, он пребывал в богатстве, а на самом-то деле все время выдерживал себя в состоянии войны. Он был — все время! — солдатом. Вопрос только, кому он служил. Сейчас-то — кому? На себя работал? А так ли? Надо было разобраться. Надлежало разобраться, чтобы не кинуться по ложному следу.
Вскипел чайник. Чуть подал свисток и был снят с электрического круга, чтобы не оповестил окрестности, что хозяин дома.
В щели задернутых занавесок из кухни видны были ворота, въезд на участок. Там, у ворот, просторная будка стояла, стеклом поблескивая, заревом утра окрасившись. Там, в этой будке-сторожке, две лежанки были, на которых придремывала ночная охрана. Парни там только поднялись, крепкие, размашливые, гимнастикой стали заниматься. Охрана. А не углядели, как он вернулся. Охрана. А сами лишь о том в заботе, чтобы себя не подставить. Какой-то самообман для избоявшихся властителей жизни. Никто тебя не спасет, не загородит, если что. А — что? Вот и надо было разобраться.
Он заварил чай покрепче, нашел присохший батон, отломил, маслом намазал, отрезал на краешке стола кусок колбасы, будто не было тут тарелок, — на краешке стола, с клеенки, и стал есть. Как на войне, между прочим. Вспомнились повадочки солдатские. Так мы, порой, подтягиваем ремень, забыв, что не солдаты уже, давно уже не в казарме. Но вот, вдруг руки потянулись ужать живот солдатским ремнем. Для броска? Для решения на бросок? Именно так.
Прихлебывая в обжог губ, Удальцов вернулся в свой кабинет. Там, в прогляде между штор, тоже углядывался сторожевой пост, второй — для охраны с тыла. Тоже два парня там только лишь поднялись, начали разводить руками и приседать. Они тоже лишь о том помышляли, чтобы себя не подставить, если что. Охрана.
Удальцов подсел к обширному столу, разложил перед собой факсовые листки, еще какие-то бумаги, накопившиеся за время его отсутствия. Стал читать. Снова кинулись в глаза слова-вскрики его великолепной Светланы: «Надеюсь, я в безопасности?»
А вот Дануте он даже позвонить не мог. Рванулся мыслями к Дануте. Там, в квартирке у московских друзей, ждала его женщина, которую любил. Его женщина. Что поделывает? Ходит по комнате из угла в угол, страшится за него. Не за себя, за него. Вот и вся разница. Громаднейшая разница. Все в этом различии, вся суть жизни, вся суть веры в человека, в женщину, в друга, в любимую. Вскочил, кинулся к двери, чтобы ехать к ней. Нет, сдержался, снова сел к столу. Надо сперва разобраться. Вгляделся в бумаги, как перед боем вглядывается военный человек в карту местности. Кто он был в этом начавшемся бою? На какой местности надлежало бой принять? Бумаги перед глазами помалкивали.
Из древнего Рима пришел к нему вопрос. От тех правоведов, которые облачались в тоги и знали дружески Юлия Цезаря. Вот они-то, и их Юлий, и нащупали главный вопрос правосудия: «Кому это выгодно?»
Итак, кому было выгодно убить его заместителя Василия Блинова? Зачем убивать-то? Кому помешал? И еще: он уже и сам в страхе обретал, сам догадывался, что становится мишенью, спина стала примерзать. Потому и рванул в тишину, в безопасность, в неведомость. Но тогда выстрелили в его заместителя. Видимо, нужно было кого-то убить. Понадобилось кому-то именно такое решение. Конечно, они знали, те, кто «заказывал», что Удальцов станет отвечать, не отмолчится. Побуждали, стало быть, чтобы отвечать начал? Кому это выгодно? Шум — он кому выгоден? Не шум, конечно, — убийство не шум, не взрыв, не скандал, а злодейство. Кому стало выгодным это злодейство? Да, он занимался бизнесом, который уж никак не был чистым. Втянулся, втянули обстоятельства. Человек не волен себя по жизни вести, его сама жизнь ведет. Да, с ним могли начать сводить счеты какие-то конкуренты по их делам, весьма даже темным делам, как бы ты ни старался себя обелить. Бизнес, мол, всего лишь бизнес. Но у Дануты тоже был бизнес, доски напиливала, бревна сплавляла. У нее все там чисто было. И сразу же и к ней начали прилипать подонки, начали свои игры играть. Что же, нет дела в стране, когда идут деньги, чтобы было все чисто, все по закону? У Дануты такое дело шло, развивалось. Потому и стали ее обхаживать негодяи, чтобы примазаться, чтобы войти в долю, ее самое взяв как долю, добычу. Что же, в стране нет дела, когда деньги идут, чтобы все честно, лесопилка ее была из честных дел? Но вот, стали замарывать. Нынче, что ни делай, а все как-то в измаранность вступаешь. Он себя не выгораживал, втянулся. Связи, легко все давалось, но… А вот и влип. А вот и убит друг еще по «Альфе», Василий Блинов.
За что? Кому это выгодно?
Разумеется, он мог бы прожить иную жизнь. Человека втягивают, он — втягивается. Не бывает плохих, но случается плохая судьба. Или, если точнее, обманная. Сперва и не поймешь, а что тут плохого — в тех делах, которыми стал заниматься? Не ты, так кто-то другой займет эту нишу. Сперва даже кажется, что вступил в удачу. Жизнь не оценивается сразу и точно в свою цену. То, что слыло хорошим, вот уже не очень стало хорошим по оценке общества. То, что обрекало на неудачу, оборачивается удачей. Те, кто сажал вчера, — ныне в
