Риск - Лазарь Викторович Карелин
Итак, вспыхнул план, взорвалось в мозгу желание, кровь зажглась — уехать, исчезнуть, передохнуть! Может, опасность не столь велика. Может, просто нервы взыграли. Тем лучше, тем прекраснее. Вот и надо дать нервам успокоиться. Уехать, исчезнуть, передохнуть!
Нажал на кнопку, вызывая своего помощника, с него начиная запускать свой проект. Что за проект? А вот этот вот, чтобы исчезнуть.
Пока шел к нему помощник — этот хитроумный Юрий, Юрочка, Юрасик Симаков, — Вадим Иванович Удальцов, уже в азарт входя, оглядел свой кабинет, на какое-то время прощаясь со всем тут, что было. А было в кабинете роскошно, изобильно, престижно — показно. Офис, одним словом. Чей? Какого ранга хозяин? Не понять. И не чиновник высокопоставленный, на казенный счет шикующий, картины велевший навесить из музеев. И не банкир какой-нибудь, который уже прознал толк в тонкостях интерьера, подражал кому-то, кого навещал в США или в Англии. Нет, сухость и роскошность банкирского кабинета тут не присутствовала. Он свой кабинет под себя складывал. А «под себя» — это означало, что тут, как, впрочем, и в загородном доме, были осуществлены его юношеские мечты. О какой-то там сказочной жизни. Все мечтают в юности-то. Вот он и навез в свой кабинет отовсюду разных разностей, будто он капитан парусной шхуны, не без пиратского флага с черепом и скрещенными костями. Но — в «загашнике». А вообще, чаще все же, ходил он, капитан, под флагом Британии. И тут было много от морской былой романтики. Настоящий штурвал прибит был над креслом. Всякие-разные экспонаты морских чудовищ красовались за стеклами в рамочках.
Вся мебель была тяжко-дубовая, взятая с настоящей шхуны, но побывавшая до того в лондонском пабе. Купил чохом. И ковер был брошен под ноги из былого и давнего, когда шпалеры такие ткались, где дуэлянты в кружевах норовили пронзить друг друга длинными шпагами. Стоял в углу рыцарь в латах, вернее, латы стояли. И настоящие. В другом углу тикали со скрипом старинные напольные часы, действительно старинные, и даже с дверцей вверху, из которой время от времени, часто невпопад, вышагивали средневековые человечки, молотившие по наковальне столько раз, сколько им казалось надо отмолотить, указывая на время. Не всегда угадывали, часы не служили, а дружили, себя даря хозяину, из прошлого ему подсобляя.
А вот стол письменный с телефонами, с компьютером, принтером, еще с какой-то заморской оснасткой, — вот он, архисовременный, деловой, но со столешней, блиставшей отсутствием бумаг, ибо бумаги все у Вадима Ивановича были запрятаны в ящиках стола. Такой был стиль. На полированной поверхности возникала лишь одна какая-нибудь бумажка, чтобы ее изучить в нужный час, в нужный миг. И подписать, сразу же куда-то отправив. Такой был стиль, подсмотренный в кабинетах Сити, в кабинетах деловых людей Стокгольма. Или ворохом бумаг, или никаких бумаг. В первом случае старый стиль, банкирский дом с вековыми традициями, с джентельменами в цилиндрах, во втором — новый стиль, с компьютерами, с факсами, с сотовыми аппаратиками и с такой вот блистающей безбумажностью, отлакированной поверхностью рабочего устройства богатого и делового предпринимателя на рубеже двадцать первого века. Он таким и был. Стал.
И все это великолепие, которое тешило душу, он с радостью захотел покинуть, намахать, забыть даже. Устал! Наскучило все разом. Покинуть, уйти в сторонку, отбежать в сторонку, перевести дух. Он даже почувствовал ненависть к своему причудливому кабинету. Именно что причудливому. Какой-то недоигравший в детстве затейник. Вот вернется, все тут поменяет. Все. А что станет менять? Что — на что? Не додумывалось. Да и помешал ему додумать возникший в дверях, дубовых и нелепо резных, его помощник, этот Юрий, Юрочка, Юрасик Симаков. Как всегда, был одет во что-то не совсем его размера, на вырост, так сказать, хотя уже и не растут в сорок-то годочков. Удивил, всегда удивлял своей улыбочкой, преданностью изумлявшей. Лицо было у Юрика на особицу, будто его делали небрежно, отчасти срубили топором. Рот был похож на щель, махнули топориком — вот и рот. Глаза за толстенными стеклами очков были почти не видны, плавали за стеклами в прищуре зрачки. Слепой почти был, но с очками и зоркий. Шея вытянутая, слабая. А плечи сильные, раздатые. Небрежно, небрежно делали парня его родители. Без любви, от скуки, что ли. Подергались, и все — сляпали. Но, а все же умное было у малого лицо, даже какое-то пронзительное. И глаза за стеклами, хоть и плавали смутно, но нет-нет да и вспыхивали прозорливостью, приглядливостью.
И верно, умен был этот Симаков, даже хитроумен. Слыл среди своих мастером всяких коварных планов, плел оные, как некий умелец по выплетанию причудливых корзин из лозы. И планы его коварные удавались, несли прибыль, не было случая, чтобы за руку схватили. За деловую хитроумность Вадим и держал Симакова. Впрочем, и за симаковскую, чуть ли не рабскую преданность. Раб в деле, хотя бы один такой, был необходим. Для того чтобы хоть на одного-то все же можно было в разных там делах-делишках положиться. Доверенное лицо, одним словом. Лицо, сработанное топором. Может, потому и раболепствовал, что как-то раз и навсегда разглядел себя в зеркале. Симаков Юрий еще был известен тем среди своих, что откровенно, старательно, с упоением подражал своему шефу Вадиму Удальцову. Конечно, смешно выходило, но подражание и всегда смешно. И все же, а все же не без симпатии наблюдал Удальцов, как его помощник выламывается, ухаживая за дамами, сорит деньгами, покрикивает на охрану, небрежничает со знаменитостями, — и все, как шеф, только так именно, с его жестом, взглядом, улыбкой. Смешно, но и трогательно. А главное, можно хоть этому-то довериться. Когда столь свирепо одинок, и такой друг — раб — в радость.
— Уезжаю, Юрик, срываюсь, — сказал помощнику Удальцов, едва Симаков притворил дверь, тягостно медлительную, из особняка чуть ли не восемнадцатого века, да еще со стальным листом.
— Куда? — спросил Симаков, напрягаясь, потому что учуял мигом в обычном сообщении какую-то необычность. — Если, конечно, не секрет? К супруге, в страну марочного портвейна? Если, конечно, не секрет.
Секретов от Симакова, конечно же, не было. Но вот подумалось, а что если и ему, Симакову, не говорить правды? Полная, так сказать, конспирация. Вдруг пришло такое решение: утаиться ото всех. Утаиться, сбежать, исчезнуть…
Это решение было сродни страху, всякая утайка сродни страху. А он и пребывал сейчас в страхе, себя вдруг ощутив целью для кого-то, мишенью, «заказной»
