Корабль. Консархия - Томислав Османли

Как раз в этот момент в столовую, тоже без предупреждения, входит кардинал Буонависта, что дополнительно выводит понтимакса из равновесия.

— Ваше Святейшество, — говорит Рудольф фон Пфеллер с экрана коммуникатора, — я прошу прощения, что вторгаюсь, так сказать, в ваш обед, но дело тревожное. Центральный европеальный банк опустошен всего одной транзакцией!

— Опять этот еврей из Нью-Йорка?! — восклицает папа.

— Нет, Ваше Святейшество, на этот раз араб!

— Какой еще араб? — кричит понтимакс, все еще не отказываясь от намерения порезать на кусочки ароматно дымящуюся жареную утку, сладко щекочущую расширенные ноздри запахом апельсина и розмарина.

— Халиф.

— Саудит? — спрашивает понтимакс и наконец опускает нож и вилку.

— Он, — отвечает фон Пфеллер.

— И что мы теперь будем делать? — растерянно спрашивает понтимакс.

— Как что делать?! Я для того и звоню, чтобы мы включили механизм финансовой солидарности. Переведите нам ваш депозит, равный по величине арабскому!

Папа некоторое время молчит, затем поворачивается к кардиналу.

— Что нам делать, Буонависта?! Найдите какое-нибудь решение. Вы можете это сделать.

Буонависта холодно смотрит на него.

— Ешьте утку! — прошипел сквозь зубы кардинал.

— Что? — говорит понтимакс, чувствуя, как у него резко пропадает аппетит.

— Я имею в виду, спокойно продолжайте трапезу, — тихо говорит Буонависта.

— Спокойно?! Как я могу быть спокоен? Мне в последнее время нет ни мира, ни покоя, — восклицает понтимакс, а потом изменившимся тоном спрашивает: У нас есть столько денег?

— Нет, — отвечает Буонависта после некоторого молчания.

— Боже мой, как это у нас нет?!! — кричит Иннокентиус, уже совсем позабыв об утке.

— Вот так. Если мы это сделаем, нам придется опустошить наш центральный банк и объявить себя банкротами, — говорит кардинал.

— Значит, вы бросаете нас в трудную минуту, — кричит фон Пфеллер из брюссельского кабинета и уже видит внутренним взором, как объявляют о банкротстве Союза и как его самого распинают на позорном столбе на глазах у всех журналистов, финансистов, акционеров, банкиров и прочих спекулянтов… И громко произносит самое страшное:

— Люди, не оставляйте нас! Американцы купят нас с потрохами!

— Неужели мы на самом деле оставим их в беде? — в ужасе шепчет понтимакс своему кардиналу, представляя, как на его троне восседает протестантский епископальный архиепископ Америки.

— Ни в коем случае, — говорит Буонависта, осознавший заморскую опасность еще до того, как фон Пфеллер упомянул о ней, и прищуривает глаза до тех пор, пока они не становятся похожими на щелки, а затем сообщает им двоим, — у меня есть решение. Просто дайте мне немного времени.

— Времени осталось совсем немного, — говорит фон Пфеллер из брюссельской штаб-квартиры несколько более спокойным тоном и, осекшись, видит, что Буонависта без предупреждения прервал связь. Затем он запирается в своей тайной комнате и долго смотрит через дверной глазок на свой пустой кабинет, чтобы успокоиться от ужасных волнений дня.

72.

Славен Паканский входит в домашнюю столовую, уже убранную для очередного приватного ужина Консарха и Первой леди, бросает полный презрения взгляд на биогенетическую орхидею, украшающую круглый стол, и садится на стул, который пододвигает ему первый дворецкий. Знаком показывает, что можно подавать и слышит резкий звук шагов Софии. Он поднимает голову и едва смотрит на жену безжизненным взглядом, только что вернувшись домой из нового виртуального путешествия, снова возбуждающего и полного нежности.

— Обычно люди говорят «добрый вечер», Ваше Высокородие! — поддразнила она и села на стул, который дворецкий ей пододвинул и тут же исчез.

— Говорят, но только тем, кто вам рад, — ответил Паканский, решивший не устраивать свару, чтобы не испортить себе настроение окончательно, и бросил ничего не выражающий взгляд на жену. — А ты что-то в себе поменяла, — обратился он к Софии и попытался приятно и с намеком улыбнуться, но что-то заставило его на этом не останавливаться, и он добавил: Я имею в виду, в переднем обвесе!

— И в заднем тоже, — цинично добавила она, знаком приказывая подавать ужин, — только ты меня в упор не видишь.

— А! Ты имеешь в виду — увеличила бедра и… заднюю периферию, — сказал Славен, глядя в свою тарелку. — Тебе бы больше подошел второй номер, а не этот четвертый, который ты на себя натянула…

— Вот как? А я думала, ты ничего не замечаешь, — впервые сказала она с живым выражением лица.

— И орхидея красивая, — заметил он. — Где купила?

— Мне подарили, — не моргнув и глазом ответила София Паканская, глядя на мужа.

— Да ну? — говорит он грамматически неправильно и набивает рот едой, голодный как волк после новой сумасшедшей забавы, на этот раз на ковбойскую тему, а потом, незаинтересованно глядя на нее, спросил, будто ничего не зная, от кого подарок.

— От молодого господина Полякова! — значительно отвечает Паканская.

— Да? — безразлично спрашивает Славен, все еще с набитым ртом. — И что этому типу здесь было нужно?

— Этот тип, — отвечает она, растерянно поправляя свое колье с южноафриканскими бриллиантами, — вообще-то хотел видеть тебя. Цветы — это выражение его джентльменского отношения… Если ты еще помнишь, что это такое.

— Он… пмфф… — неразборчиво сказал он, но София не переспрашивает, что он хотел сказать.

— Он очень внимательный и расторопный молодой человек… — сказала она нервно, задумчиво опуская взгляд и одновременно делая паузу, привлекая таким образом его внимание, затем вновь поднимая взгляд на Славена. — И я тоже хотела попросить тебя кое о чем в связи с ним.

— Ты хочешь, чтобы я назначил его Председателем консархической фондовой биржи, — говорит Славен с насмешливой непринужденностью, означавшей, что он читает ее мысли, как базу данных пубертатных сантиментов, и энергичным жестом в сторону дворецкого приказывает забрать пустую тарелку и принести вторую перемену блюд. — Ты ведь этого хочешь, дорогая?

— Напротив, Славен, — тактично говорит она, — я прошу тебя быть очень осторожным, если ты действительно намерен назначить его на эту должность. Думаю, стоит подождать и посмотреть, как он работает, и вообще соблюсти процедуру до конца…

— О! — восклицает Паканский. — Очень принципиально, дорогая София.

— Конечно, — отвечает она, — интересы семьи для меня на первом месте.

— Какой семьи? — он посмотрел на нее, казалось, не понимая. — Так нас всего двое. Ты и я.

— Не надо иронии, мы не единственная бездетная семья в мире, — говорит она с удивительным спокойствием. — Для меня важнее всего твое положение и эффективное управление консархией, — и потом неубедительно добавляет: Больше меня ничего не интересует…

В то же время она думает, что авантюра с ее юным Аполлоном должна длиться как можно дольше, тем более что Аполлон двуполый, а с таким она сталкивается впервые в жизни — такого не было в ее скудном опыте немногочисленных измен после того,