Пограничник - Павел Владимирович Селуков

с яркостью автоматов, погрузив меня в сюрреалистический мир Бунюэля. Синтетические трели волновали уши не хуже Вивальди, мелькающие гномики, обезьянки, пробки казались произведениями современного искусства, кнопка под рукой была такой гладкой, приятной, бонусы перехватывали дыхание, гул человеческих голосов успокаивал, как шорохи леса. Ближе к ночи Толстый съездил еще за феном. У нас оставалось сто тысяч, мы были уверены, что отыграемся. К утру у нас не было ничего. Даже на такси. Толстый не говорил, а я не знал – после употребления фена начинаются так называемые отлеты. Дикая энергия, которую высвобождает фен, должна чем-то компенсироваться. И она компенсируется тяжелой депрессией. Несколько дней ты не можешь спать, не можешь есть. Метод борьбы – напиться вусмерть. Так мы с Толстым и поступили. Он выпросил у матери тысячу рублей в долг, мы взяли три бутылки водки, газировки, сигарет и сели на веранде детского сада. Один раз позвонила Катя – я не взял трубку. Три раза звонил Чугун с тем же результатом. Я чувствовал себя котом, пришедшим умирать на веранду. Первую бутылку мы не заметили. Вторая чуть нас расслабила. Зато в конце третьей наступило резкое опьянение, будто выключили свет. Проснулся я глубокой ночью на лавке. Меня стошнило. Я упал с забора и порвал штаны. На следующий день я снова пил и лишь на третий оклемался от фена, не от алкоголя, и пришел к Чугуну в подвал. Когда я спускался, мне навстречу прошел Брусок и гнусно улыбнулся. Я остановился. Брусок доносил на меня Чугуну. Он знал про увеличение кредита, фен и игровые автоматы. Сейчас я понимаю, что мне следовало уйти, но тогда я подумал, что если уйду, то испугаюсь, побегу, а я и боялся, просто не мог себе в этом признаться, правда разрушила бы сверхчеловека.

В кабинете Чугун встретил меня с улыбкой.

– Присаживайся, Паштет.

Я сел. Во мне кипела потребность объясниться:

– Послушай, Чугун…

– Все знаю. Кредиты, двести штук, аппараты, фен – забыли-проехали.

Я не верил своим ушам и тут же преисполнился к Чугуну сыновней благодарности. Чугун продолжил:

– Давай начнем с чистого листа. Работаешь, все деньги нам. Пять кредитов в неделю. Никакой доли ты больше не получаешь.

– А как я…

– Вот! Будешь работать у меня на памятниках. Зарплата пятнадцать тысяч.

Я застыл, но сказал:

– А если я не хочу?

– Иди! Шакил спросит с тебя за общак, менты за кредиты. Лагеря, мошка… Жопу вазелином мажь, в зоне таких мудаков любят. Иди-иди!

Я встал и тут же сел.

– Чугун, чё ты? Буду работать, ладно…

– Ты мне одолжение делаешь? Я тебя спасаю, блызьма! Сам рискую!

– Да не одолжение. Можно мне работать с тобой, пожалуйста.

Чугун выдержал паузу, хрустнул пальцами, достал пакетик насвая, закинулся.

– Работай. И еще. Если наебешь, я твоей стриптизерше биту в очко запихаю. Я не шучу.

В животе похолодело. Брусок и про Катю рассказал, вот урод. Я мелко закивал. Потом посмотрел на дверь.

– Чугун, у меня похмелье такое, я пойду?

– Погоди. Ты утаил от близких деньги. Кто ты после этого?

Я завис. Слово, которое крутилось на языке, не могло быть правдой.

– Обманщик?

– Нет. Крыса. Ты – крыса. Знаешь, что с крысами делают? Иди сюда.

Чугун встал, я подошел к нему, весь сжавшись в ожидании удара. Но Чугун от души харкнул мне в лицо. Плевок повис на брови желтоватой лианой. Я стер его и размазал по штанине. Чугун закончил:

– В пять придешь, покажу производство. Вали.

Я ушел. Когда я сел на лавку у дома, софистика Чугуна стала моей правдой. Действительно, утаил деньги от близких (хотел бы я знать, в какой момент Чугун стал мне близким, не говоря о незримых братках из ОПГ Шакила). Мое естественное неприятие Чугуна как обычного паразита полегло под неспособностью это неприятие реализовать через конкретные действия. Например, если б я тогда не струсил, то мог бы сказать – это моя тема, мои деньги, что я там лохам втираю, вас не должно волновать, а если что-то не нравится, пошли раз на раз, без проблем. Думаю, если б в ответ на выстрелы я сказал бы так, а не встал бы на колени, то моя жизнь сложилась бы иначе.

Работа на памятниках оказалась простой, но скрупулезной. Я должен был выкладывать гипсовыми буквами имена покойников внутри опалубок для памятников. Хитрость в том, что выкладывать их нужно зеркально, чтобы, когда памятник достанут, фамилии читались правильно. «Е» не в ту сторону – и уже легкий брак, надо выдалбливать, замазывать. Буквы я выкладывал с восьми утра до одиннадцати. В одиннадцать за мной заезжал Брусок. Он пил кофе с Чугуном, потом заходил в цех и бросал: поехали давай! Я буквально слышал, как он проглатывает слово «черт». Раньше он был ниже меня в иерархии, а теперь оказался выше и, кажется, наслаждался этим больше, чем женщиной.

Жертв объезжали до четырех. Катю я не видел уже три дня. В первый день работы на памятниках, когда мы с Бруском возвращались от Чугуна, Катя снова мне позвонила, и я взял трубку.

– Паша, блин! Ты где пропал? Почему телефон не берешь?

– Кать, прости. Тридцать девять и девять. Вот, чуть получше стало.

– Ты меня выкупаешь сегодня?

– Сегодня не смогу, Катя. Плохо себя чувствую.

– Паша, что происходит?

– Да ничего, болею. Пока.

Я положил трубку. Я по-прежнему хотел Катю, но все эти плевки и стояние на коленях что-то со мной сделали. Я будто не считал себя достойным женщины, превратившись в омега-самца, который не должен размножаться. Это прозвучит странно, но в эмоциональном плане отношения с Чугуном давали мне больше отношений с Катей. Сейчас я понимаю, что они даже приносили мне извращенное наслаждение. За Чугуном маячила смерть, а что может волновать больше? С тех пор как Чугун засунул мне ствол в рот, я представлял иногда в ванной, что он засовывает мне в рот кое-что другое. Я расползался на части и не понимал, что мне сделать, чтобы снова стать цельным.

На Пролетарке Брусок спросил:

– В «Девять один один» едем?

– Нет.

Брусок посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

– Тогда я съезжу. За Катей твоей присмотрю.

И подмигнул. Я молча вышел из машины. Дома я представил, как Брусок спаивает Катю, говорит ей, что у меня другая, ведет ее в приват-комнату. Просто чтобы еще возвыситься надо мной. Я представил, как он ее трахает, дает в рот, кончает на губы. Это так меня возбудило, что я убежал в ванную, спустил штаны и кончил в раковину, как самое омерзительное животное. Я будто сходил с ума. Все внутри меня вызывало у меня сомнения: ориентация, смелость, любовь, будущее, настоящее, я болтался в ночном океане с небом без звезд. Только одно оставалось незыблемым и как-то меня спасало – Маша. Да, я сломан, я запутался, я ничего не понимаю, но надежда есть, пока есть Маша. Я знал, что она уехала в Екатеринбург и живет нормальной жизнью. Я уже не хотел быть с нею, точнее, чтобы она была со мной. Под ногами горела земля, и что-то мне подсказывало – она будет гореть всегда. Иногда я представлял ее мужа – высокого и красивого, вот они гуляют по парку, заводят ребенка, почему-то мальчика, и так это все тепло, так хорошо.

Я смывал из раковины сперму, когда мне позвонили. Это был Зуб.

– Привет, Зуб.

– Привет, Паха. Пацана надо от армии отмазать, есть кто?

Я мгновенно вспомнил кардиолога, ту, симпатичную. За шесть тысяч.

– Есть. Девяносто тысяч.

Не знаю, почему я назвал эту сумму. Уже через час девяносто тысяч лежали у меня в кармане. Когда клиент ушел – это был армянин по имени Оганес, – я отсчитал Зубу двадцать тысяч и поехал в «911», захватив с собой Толстого. Мне пришлось исключить его из темы по кредитам, раз там больше нет наших денег. Рассказывать ему о постыдных отношениях с Чугуном мне не хотелось, поэтому я прикрылся милицией и «пора завязывать». Толстого эта аргументация не убедила. Он подумал, что я не хочу с ним делиться. В чем-то он был прав. Силовой способ вымогательства, для которого нужен был Толстый, я почти