Пограничник - Павел Владимирович Селуков

коллекторы. Остальные – восемнадцать человек, хотя цифра приблизительная, всё как в тумане, выплатили кредиты самостоятельно. Про федеральный розыск отец наврал, видимо, чтобы я немедленно явился домой. Оперативники заявились, потому что я не пришел по повесткам, которых в глаза не видел. Для меня это загадка. Я нечасто проверял почтовый ящик, но родители заглядывали, куда могли деться повестки? Конечно, все было не так радужно, не без подробностей. Когда я пришел и позвонил, вышел отец, метнулся, как коршун, схватил меня за голову и три раза с силой ударил лбом о стену. На лбу тут же открылось рассечение, кровь заливала лицо. Я дернулся, отец сжал горло и стал душить, у него сильные руки, натренированные автосервисом. Я думал, убьет. Но когда я начал уплывать, отец ослабил хватку и затащил меня в квартиру. Обычно мать ругала его не то что за насилие, за обычные матюги, но тут она промолчала, посмотрев на меня, как на пустое место. Однако лоб обработала и голову перебинтовала. Я глянул в зеркало – Шарапов. Отец позвал меня в комнату и все рассказал. Я знал, что после насилия ему делается совестно, как и мне, поэтому не боялся. Один из оперативников отдела по борьбе с экономическими преступлениями, в тонкой дубленке и с телефоном «Верту», дал отцу ФИО, адреса и телефоны потерпевших, чтобы отец с ними связался и выплатил кредиты, а те бы, в свою очередь, забрали свои заявления. Второй оперативник, с золотой цепью и в кашемировом джемпере, добавил, что не хотел бы заниматься уголовным делом с такой маленькой суммой и по такому смехотворному поводу, поэтому отцу лучше бы решить проблему в течение трех дней, шустро. «Шустро» было их слово, отец им никогда не пользовался. Под конец отцовских объяснений я все понял. Как я грузил парней, как Чугун грузил меня, так оперативники нагрузили отца. В тот же день они с матерью поехали брать кредит, обзвонив предварительно потерпевших. Тут отец понизил голос до шепота и сказал, что мама отказалась брать кредит, побоявшись оказаться в кабале. «Пусть сам выкручивается, не буду я ничего брать!» Кажется, отца это расстроило больше, чем мои аферы: «Это ж сын твой…» – «И твой! Вот и бери!»

Отец взял. Под залог машины, он все еще ездил на старом «фольксвагене». Не знаю, зачем он мне об этом рассказал. Чтобы я перестал любить мать? А я и перестал. Вернее, я стал любить ее как низшее существо, трусливое, оберегающее себя, неспособное на подвиг, большой поступок, неважно даже, хороший это поступок или плохой. Позже я пойму маму. Она не работала, а тут кредит на полмиллиона, да еще и с мужем разлад, к тому же Дашеньку надо растить, помогать. Мама мыслила стратегически, отец – тактически. Иногда мне кажется, что это фундаментальное различие между мужчинами и женщинами. Стратегическое мышление почти исключает иррациональные поступки, подвиги без оглядки, которых подчас требует жизнь. А мышление тактическое, сосредоточенное на, в каком-то смысле, сиюминутном, не дает создать долгосрочный успокаивающий иллюзорный план на жизнь, когда выдуманное будущее, его резоны подчиняют себе настоящее. Может быть, в этом виновата эволюция, где мужчина должен убить мамонта здесь и сейчас, а женщина должна вырастить детей и сохранить очаг.

Отец выдвинул ультиматум – трудоустройство в течение недели. И не на стоянку, а на нормальную работу. Под «нормальной» отец подразумевал тяжелую, чтобы лицо в поту и руки в грязи.

– Ладно, я устроюсь. Пап, а сколько за кредит надо?..

Отцу дали кредит только в «Ренессанс Банке». Под 25 % годовых. Платеж составил пятнадцать тысяч, зарабатывал отец двадцать пять. Я узнаю об этом через пятнадцать лет, а тогда он сказал:

– Сколько надо, все мои. А ты чё, помочь хочешь?

– Хочу.

– Себе помоги. На работу устройся, женись, квартиру сними, детей заведи. Мне не помогай, у меня руки есть.

Помолчали. Я заикнулся:

– Насчет женись. Можно моя девушка будет жить с нами?

– Стриптизерша?

– Не, из Политеха.

– Живите.

Помню, полегчало так, что я поверил – буду работать, жить с Олей, и все у нас будет хорошо.

Оставалось решить последнюю проблему. Три дня я не включал телефон. Я так боялся Чугуна, что единственным, в чем находил спасение от страха, была молитва. Запершись в ванной, я вышептывал Богу то, чего не мог вышептать никому. «Помоги мне, Господи, не бояться Чугуна, не дай ему убить меня, не дай ему выебать меня в рот, спаси меня из этого рабства, дай мне силы постоять за себя! Аминь». Я молился утром, вечером и днем. И неустанно читал Библию, физически чувствуя, как ее строки вылепливают мой поломанный стержень. На четвертый день я включил телефон. У меня тряслись руки, но я его включил. Сестра была в школе, отец и мать на работе. Мать устроилась секретаршей в аудиторскую фирму в соседнем доме за семь с половиной тысяч. Отец прокомментировал это так: «Любая работа, лишь бы не работать». Через пять минут после того, как я включил телефон, позвонил Чугун, я взял трубку. Он был лаконичен и на удивление сдержан:

– У банка через полчаса.

– Хорошо.

Я скинул вызов и упал на колени.

Через полчаса я подошел к «мерседесу» Чугуна и сел сзади. Чугун был за рулем, на переднем сиденье развалился Ван Дамм. Он служил в Иностранном легионе, воевал, а однажды пьяным с разбега нырнул в пустой бассейн, думал, что там есть вода, но не разбился, сумел сгруппироваться и чуть ли не встал на ноги. О Ванн Дамме ходили жуткие слухи, якобы он был наемным убийцей. Едва я сел, Чугун с Ван Даммом повернулись ко мне. Чугун начал:

– Слышь, блызьма, ты где был?

– Скрывался. В розыске.

– Да мне похуй! На смену не вышел. Я сто косарей из-за тебя потерял. Плюс военник с армяшками. Плюс три «балтийских».

– Два.

– Три, блядь! Короче, с тебя триста штук. Давай сюда!

– У меня нет.

– Тогда на памятники, блядь! За пять лет отработаешь.

Я представил эту жизнь и подумал, что лучше умру.

– Я не пойду на памятники.

– А у тебя, блызьма, выбора нет. Или в лес щас увезем тебя, нах.

Я так устал, что просто сказал:

– Везите.

Чугун повернул ключ зажигания, я видел, что он наблюдает за мной в зеркало заднего вида. Потом они с Ван Даммом переглянулись. Чугун снова повернулся ко мне:

– Давай так. Человек есть один нехороший. Сожжешь ему джип, и мы в расчете.

Ванн Дамм по-доброму добавил:

– Коктейль Молотова кинешь из-за угла. Херня делов.

Забрезжил выход. Всего лишь сжечь машину, и дорога к новой жизни будет расчищена. Я почти согласился, как вдруг внутри поднялась небывалая сила, сила, какой я еще не знал. Разлепив губы, я сказал:

– Я не буду сжигать машину, я христианин.

Едва я произнес «христианин», внутри треснула запруда и страх утек из меня неизвестно куда. Я откинулся на спинку сиденья и улыбнулся. Чугун и Ван Дамм вдруг показались мне маленькими, как муравьи. Я удивился, как мог бояться этих людей.

Чугун опешил и спросил:

– Кто ты?

– Христианин.

Ответил я с удовольствием, наслаждаясь этим словом во рту. Чугун не сдавался:

– И чё? Дурачком решил прикинуться, на веру съехать? Пизда тебе!

Чугун завел машину, поехали в лес. Не доезжая до песчаного карьера, свернули влево по неприметной дороге и вскоре остановились возле ямы. Вышли. Чугун и Ван Дамм достали из багажника блестящие металлические биты. Я стоял возле ямы. Во мне было такое спокойствие, что я заметил белочку в кроне. Когда Чугун и Ван Дамм подошли, я поднял руку и сказал:

– Смотрите, белочка.

Ван Дамм и Чугун посмотрели. Ван Дамм не увидел:

– Где?

– Да вон, у макушки.

Посмотрев на белочку, Ван Дамм постоял, молча убрал биту в багажник и сел на переднее сиденье. Чугун возмутился:

– Ты чё?

– Ничё! Не буду я с ним ничё делать. Он блаженный! Садись.

Чугун растерялся, посмотрел на меня:

– Ты правда, что ли, уверовал?

– Да.

Чугун замялся. Помолчали. Чугун смотрел на Ванн Дамма, потом на меня, вдруг его лицо будто треснуло и, треснув, смягчилось.

– Ты, это, молись там за меня, ладно. Если чё не так, там это…