Пограничник - Павел Владимирович Селуков

Вечером мы пошли с Катей в сауну при дорогом отеле «Сибирия». Мраморный пол, мраморные скамьи и стол, бассейн, выложенный мрамором, мраморные колонны коринфского ордера, взмывающие справа и слева к высоким потолкам, но самое главное – мозаика во всю стену в конце бассейна. Мы с Катей доплыли до нее и встали у бортика, разглядывая. Катя спросила:

– Как думаешь, что это за мужики?

– Не знаю. Греки какие-то.

К тому времени мне уже было стыдно чего-то не знать, я оскорблялся своему невежеству, тем более не знать при Кате. Поэтому я добавил:

– Это по-любому Платон, а это Аристотель. Платон к нему тянется, а Аристотель как бы тоже, но не касается.

– Почему?

– Ну, знаешь – Платон мне друг, но истина дороже. Типа истина дороже дружбы, такая фигня.

– А что такое истина?

Ответил я в своем ключе:

– Когда нехуй возразить.

Потом я трахал Катю на лестнице у бортика бассейна, посматривая на мозаику. А когда мы крепко выпили, то и вовсе прослезился. Друзья ведь были, столько прошли вместе, но пальцам этим никогда друг друга не коснуться. Миллиметр всего, крупица – без толку. Я не замечал этого, но все чаще плакал по сентиментальным поводам. Мог расплакаться, читая про Вторую мировую, или в концовке «Храброго сердца», или подумав про кошек в разгар января, или слушая «Я хочу быть с тобой» «Наутилуса», представляя, что умерла Маша. А представив, что умерла, я представлял, что убили. И представив это, я не «ломал стекло, как шоколад в руке», а покупал у Бумаги ствол, почему-то ТТ, делал к нему глушитель, как в «Брате», и шел мстить. Но было и слаще. Убийц поймали, я пришел в суд и убил их в упор, не таясь. Выстрелы, крики, тугая тишина, я кладу пистолет на стол прокурора и спокойно смотрю ему в глаза. «Одноклассник убитой девушки совершил самосуд», «Вендетта по-пермски», «Последнее слово мстителя» – такие заголовки газет выдумывал я и плакал от своей смелости и благородства.

К сентябрю я обманул на кредиты четырнадцать человек на общую сумму двести восемьдесят тысяч рублей. Мой размах привлек закамских бандитов, которых в ту пору возглавлял Шакил. Прозвище он получил за высокий рост и любовь к баскетболу. Заниматься мной отрядили Алексея Чугайнова, которого звали Чугун. Маленького роста и крепкого телосложения, он славился звериной жестокостью, напоминая персонажа Джо Пеши из фильма «Казино». Мы встретились в его кабинете. У него была фирма по производству памятников из мраморной крошки в подвале пятиэтажки на Пролетарке. Он предложил отдавать в общак двадцать процентов от выручки. Я настоял на десяти, приплетя церковную десятину. Подумав, что разговор исчерпан, я встал, но Чугун махнул рукой и сказал:

– Ты брал деньги у лохов под предлогом взноса в общак. Вот у этих…

Чугун вытащил мятый листок, развернул и зачитал три фамилии. Я был в шоке. Они провели расследование. Чугун продолжил:

– Прикрываться общаком для кидка – это не людское.

Я молчал. Вдруг Чугун вскочил и очень громко заорал:

– Слышь, животное, ты чё, охуел?! Я завалю тебя, блядь!

Чугун выхватил из ящика стола пистолет, направил на меня и выстрелил два раза над головой. Я сжался. Чугун обходил стол.

– На колени! На колени, блызьма!

Я был сбит с толку. Внутри что-то надломилось. Я был истерзан Катей. Я встал на колени. Чугун подошел вплотную и стал тыкать пистолетом мне в губы.

– Рот открой! Открой, блядь, рот!

Я открыл. Чугун всунул ствол, лязгнув по зубам. Меня чуть не стошнило. Чугун сказал:

– В следующий раз хуй засуну.

Чугун вытащил ствол. Я закашлялся. Чугун постучал меня дулом по щеке.

– Я тебя от старших отмазал, теперь работаешь на меня. Ты мой, понял? Все бабки сюда, на этот стол, каждую пятницу в три. И еще сто тысяч за тех лохов, которых ты от нашего имени кинул. За три дня шестьдесят найдешь?

Я кивнул, я не мог говорить. Вышел из подвала в состоянии грогги. Почему я не пытался его убить, что со мной происходит? Я чуть было не повернул, чтоб убить, но вдруг понял, что боюсь его, не смогу. Он заорет на меня, и я обоссусь. Во рту был привкус металла как свидетельство капитуляции. Может, у меня была депрессия. А может, нет. Может, я просто струсил. Очень скоро Чугун в моей голове превратился из власти, которую свергают, во власть, которую боятся и обманывают. Я мог пойти к Воронцову, Свириду или Бумаге, но тогда бы они узнали, что я встал на колени. Свирид и Бумага еще ладно, но стоило мне представить лицо Олега, как подкатывала тошнота. Меня опустили, и никто не должен об этом узнать.

Дома я взял «Жюльетту» де Сада и полез в ванну. Я очень много времени проводил в ванной – читал. Видимо, это из-за того, что у меня никогда не было своей комнаты, не было пространства, куда никто не мог бы зайти. А еще я, видимо, подсознательно чувствовал, чем закончится история с кредитами, Катей, а теперь еще и с бандитами, и хотел спрятаться, спастись. Погружаясь в теплую ванну, я погружался в околоплодные воды. Пока я читал книгу, был в ней, я находился в безопасности, это был эскапизм, но не как бегство от скуки или мелких неурядиц, а как спасение своей психики, тем более что с каждым днем события набирали обороты.

Шестьдесят тысяч, которые требовал Чугун, я достал за два дня. Мне повезло. «Балтийский банк» поднял сумму заранее одобренного кредита с двадцати до сорока тысяч. Еще один факт в пользу моего везения и исключительности. В загашнике у меня были три парня, которым я помог в Бурсе. Обогатившись на сто двадцать тысяч, я отдал половину Чугуну, сделав несчастное лицо, чтоб он не усомнился – больше у меня нет ни копейки. Я вполне допускал, что Чугун мог узнать, сколько парней я обработал за неделю, но вот догадаться об увеличении кредита он вряд ли мог. Каждый раз, когда я приносил деньги, Чугун расплывался в улыбке, внимательно их пересчитывал и больно трепал меня по щеке, как собаку. Сначала я хотел сломать ему руку. Но недели через две мне стало это нравиться. В конце концов, я ведь старался для общака, чтобы у людей в колониях сигареты были, чай, сгущенка, станки бритвенные. Это же хорошо. А что треплет по щеке, значит, я все правильно делаю. Чугун – старший. Работать на старших почетно. Это с одной стороны. С другой – мне было приятно смотреть, как Чугун считает деньги, даже не подозревая, что их было в два раза больше. Чугун тут главный, но умный тут я. Однако я понимал, что обманываю его, хожу по тонкому льду, вдруг он узнает сумму кредита, что тогда? Я чувствовал свои последние дни и стал ими упиваться. Не то чтобы я думал – вот мои последние дни, упьюсь-ка, просто психике было уже маловато книг, и я побежал глубже. Как-то утром Толстый, усевшись к Бруску в машину, достал из кармана маленький пакетик с белым порошком. Это был фен. На мой вопросительный взгляд Толстый сказал:

– А чё? Будешь?

Я кивнул. Мои друзья – Гирфан, Денис, Зуб – ездили на дискотеки на Голый Мыс и нюхали там фен. Я не ездил. Сначала из-за Маши, потом из-за Кати.

Толстый достал из кармана зеркальце. Сейчас все нюхают со смартфонов, но тогда были только кнопочные, и наркоманы носили с собой взятые у подруг или матерей зеркала. Начертив бритвой две жирные дороги, Толстый свернул тысячную купюру в трубочку и дал мне. Я понюхал. Нос онемел. В горле появилась горечь. Через минуту меня не интересовало ничего, кроме того, что происходило внутри меня. Вещество заслонило мир, я погрузился в иллюзии.

Маша рисовалась женой, Катя – любовницей, Чугун – другом, а кредиты – бесконечным источником денег. У меня машина, личный водитель, Толстый. В этом упоенном состоянии мы съездили в 14-й лицей. Фен усугубил мою гипоманию и красноречие. Я так виртуозно обрушивался на парней, был так убедителен, что за один день мы взяли пять кредитов. Чтобы отметить это событие, мы вынюхали с Толстым еще по дорожке и поехали в казино. Там яркость фена встретилась