Парижанки - Габриэль Мариус
Сама мадам Ритц сидела за маленьким столом и что-то писала. Пока Оливия шла к ней, пожилая дама надела на ручку колпачок и велела собачкам успокоиться. К огромному облегчению девушки, те сразу прекратили покушаться на ее ноги. Один песик запрыгнул хозяйке на колени, а второй юркнул под стул, откуда продолжал скалить зубы на Оливию, будто крохотный дракон.
— Ты та самая американка. — Мадам Ритц не спрашивала, а утверждала.
Оливия кивнула, удивленная тем, что старушка, которая раньше не удостаивала ее даже взглядом, отлично знает не только о ее существовании, но и о настоящем происхождении.
— Да, мадам.
— Ну? — коротко спросила мадам Ритц.
И Оливия стала рассказывать. Слова сами текли из нее, хотя она изо всех сил старалась держать себя в руках перед этой строгой женщиной в черном, с проницательными глазами. Долго объясняться не пришлось.
— Чего же ты хочешь от меня? — поинтересовалась хозяйка.
— Я прошу вас обратиться к немецким властям, мадам. Фабрис не просто мой жених, он сын Мари-Франс Дарнелл, а Мари-Франс работает у вас уже двадцать лет. Сейчас она пошла в гестапо, и…
— Я знаю, где сейчас Мари-Франс.
— Действия Фабриса совершенно безвредны…
— Мне известно и о действиях Фабриса, — перебила ее женщина. — И сомневаюсь, что гестапо сочтет их безвредными. — Она говорила с характерным горловым эльзасским акцентом. — Нацисты расстреливают и за меньшие прегрешения.
— Но вы можете попросить за него?
Одна из собак, отреагировав на повышенный тон, зарычала. Мадам Ритц опустила морщинистую руку с единственным перстнем, украшенным сияющим рубином, и успокоила питомицу, потрепав по холке.
— Я уже просила за него. Признаться, мое ходатайство имело отношение больше не к спасению вашего глупого молодого друга, а к защите вас с Мари-Франс от ареста и потери работы.
Оливия была потрясена.
— Какое мне дело до работы! Я готова отдать что угодно, лишь бы спасти Фабриса!
— Весьма глупо, — резко оборвала ее мадам Ритц, — заявлять работодателю, что тебе нет дела до работы.
Оливия перевела дух.
— Простите. Я очень благодарна за это место. И стараюсь изо всех сил, мадам Ритц.
Седая голова склонилась, соглашаясь с этим фактом.
— Твоя страна вскоре может тоже вступить в войну с Германией. Тебе не удастся долго прятаться за шведским паспортом. Надо было давно уехать из Парижа.
— Я люблю Фабриса.
Мадам Ритц долго и внимательно всматривалась в лицо Оливии, поглаживая мохнатую спинку собаки.
— Эх, молодежь… — произнесла она наконец. — Вы играете в жизнь, прыгая с обрыва в бездну. А как только ломаете кости и видите кровь, сразу зовете на помощь и ждете, что вас возьмут на ручки и утешат.
— Мы оба вели себя глупо. Даю вам слово, что с этого момента мы будем относиться ко всему крайне серьезно.
— Ты рассчитываешь, что возлюбленный выйдет из этой передряги невредимым? Боюсь, что такой исход вряд ли возможен, и тебе стоит подготовиться.
— Мадам Ритц!
— Повторяю, я уже сказала и сделала все, что могла. Пора тебе подумать о собственной безопасности, Оливия.
Когда хозяйка назвала ее по имени, девушка поняла, что разговор окончен. Мадам Ритц спустила собачку с колен на пол, и та вместе с товаркой, сидевшей под стулом, снова стала тявкать и подбираться к ногам гостьи. Оливии не оставалось ничего другого, кроме как поблагодарить работодательницу и удалиться. Чем ближе девушка подходила к дверям, тем смелее становились собаки. В конце концов они буквально выгнали ее за дверь, которая тут же захлопнулась.
С плачем спускаясь по ступенькам, Оливия столкнулась с месье Озелло, который поднимался к мадам Ритц. Он положил ей руку на плечо.
— Она знает обо всем, что происходит в этом отеле, — тихо сказал он. — И делает все, что в ее силах. А вам сейчас лучше вернуться к работе.
Оливия кивнула и попыталась проглотить огромный холодный комок, застрявший в горле.
Глава одиннадцатая
В возрасте пятидесяти семи лет Коко Шанель сумела покорить еще одного мужчину из сильных мира сего, победы над которыми коллекционировала. Она познакомилась с ним на юге Франции во время своего томительного изгнания. Он представился как барон Ганс Гюнтер фон Динклаге, но друзья звали его Шпац. Барон осыпал Коко комплиментами и пламенными взглядами, и она отвечала ему без лишнего кокетства. Сближение произошло быстро. Каждый увидел в другом объект желания, которым хотел обладать немедленно. Оба они не могли похвастать молодостью и не собирались откладывать радости жизни на потом. Спустя неделю после знакомства Шпац оказался в постели Коко, где чутким вниманием к ее ощущениям доказал, что интуиция ее не подвела: этот мужчина ей действительно подходил.
Красивый, воспитанный, аристократичный, фон Динклаге умел носить костюмы, заказывать блюда в дорогих ресторанах и заниматься любовью. Он свободно изъяснялся на нескольких языках, и Шанель находила его исключительно очаровательным. Неиссякаемый запас шуток и занятных историй делал общение с ним легким и приятным. В общем, он оказался идеальным спутником.
Разумеется, она знала, что Шпац еще с 1918 года, когда вернулся с российского фронта в щегольском гусарском мундире, является немецким секретным агентом. Равно как и о том, что он убежденный нацист, преданный Адольфу Гитлеру и его идее Германии, стоящей во главе всей Европы, и что он близко дружит с Йозефом Геббельсом, главой отдела пропаганды
Коко нисколько этого не стыдилась — напротив, считала даже достоинством. Он стремился вращаться в высших кругах французского общества, а она хотела комфорта и безопасности и находила особое удовольствие в том, что их интересы так приятно совпали. В смутные времена каждая женщина мечтает о всесильном рыцаре в сияющих доспехах. А Шпац фон Динклаге действительно был почти всесилен. Чтобы Коко смогла вернуться в обожаемый «Ритц», ее приятелю понадобилось всего лишь позвонить военному коменданту Парижа.
Она не сумела занять прежний номер, потому что там жил генерал фон Штюльпнагель, но Шпац выбил для нее просторные апартаменты, выходящие на рю Кам-бон и зарезервированные для французских сторонников нацистского режима. Новое жилище оказалось милым, тихим и удобным. К тому же расположенным вдали от любопытных глаз. Здесь можно было встречать гостей во всем блеске и устраивать небольшие ужины при свечах для влиятельных нацистов, но при этом избежать внимания простых парижан, которые вряд ли оценили бы подобное дружелюбие к оккупантам. Особенно если учесть
