Парижанки - Габриэль Мариус
* * *
В три часа ночи Оливия услышала скрип ступеней и выскочила из дверей студии. К ней поднималась Мари-Франс. Девушка молилась, чтобы Фабрис вернулся вместе с матерью, но та пришла одна. Измученная и усталая, женщина поначалу не могла произнести ни слова, только сидела на предложенном стуле и тяжело дышала. Оливия налила ей стакан воды.
— Я не видела его, — наконец выдохнула Мари-Франс. — Меня не пустили к нему, хоть я и прождала там несколько часов. А потом жандармы сказали, что его забрали в гестапо.
— Гестапо! — У Оливии сжалось сердце, ноги подкосились, и она рухнула на стул рядом с Мари-Франс. — Это из-за его статей?
Та кивнула.
— Они устроили рейд и застали печатный станок за работой. Один из друзей их предал. — Обычно круглое, с пухлыми щечками лицо Мари-Франс теперь осунулось и побледнело. — А у Фабриса нашли на руках следы чернил.
— О боже! — Оливия в ужасе прикрыла рот руками
У матери больше не осталось слов. Девушка потянулась и обвила ее руками, и некоторое время женщины так и просидели обнявшись.
— Они поймут, что он неопасен, — заявила Оливия, отчаянно мечтая, чтобы так и вышло. — Увидят, что он просто молод и не замышлял никакого зла.
— Так мне и сказал сержант в полиции. Завтра пойду в гестапо и попробую за него похлопотать.
— А я ведь его предупреждала.
— Я тоже, — устало кивнула Мари-Франс. Она прижала ладони к глазам. — Мне надо поспать, Оливия. Сейчас еще комендантский час. Я и сюда добралась только потому, что меня проводил один из жандармов. Можно мне лечь на полу?
— Не говорите глупостей. Мы поместимся на кровати.
И они легли рядом, в темноте думая каждая о своем. С тех пор, как немцы вошли в Париж, Монмартр опустел, и ночную тишину нарушал лишь редкий лай собак, брошенных бежавшими хозяевами. Сейчас стояла полная луна, и псы заунывно выли. Оливии казалось, что они оплакивают потерянные души.
Выспаться обеим женщинам не удалось. В половину пятого они поднялись, молчаливые и опустошенные, и стали собираться. Оливия направлялась на работу, а Мари-Франс — в гестапо. Девушка приготовила на спиртовой горелке суррогатный кофе из жареных желудей, поскольку настоящий кофе давно исчез с прилавков вместе с сахаром и молоком.
Ровно в пять утра они вышли из квартиры и поспешили на остановку, чтобы занять очередь на трамвай. Утренний свет казался жестким и как-то особенно ярко выделял свастику на флагах, которые теперь висели на каждом углу оккупированного города, точно символы неизбежных потерь.
С Мари-Франс Оливия рассталась на улице. Опухшие веки бедной женщины теперь окружали черные тени, а губы за одну ночь высохли и потрескались. Казалось, она умирает на глазах, но девушке нечем было ее утешить.
Оливия внезапно осознала, что вплоть до сегодняшнего дня не относилась к своему французскому приключению с должной серьезностью. Они вместе с Фабрисом играли в совместную жизнь и любовь, но теперь время игр прошло: его судьба висит на волоске, а она беременна. В этот миг Оливию навсегда покинули юность и легкость вместе с мечтами, которым она когда-то позволила себя увлечь. Реальность мощной волной ворвалась в тихую и безопасную заводь.
Пока Оливия стояла в переполненном трамвае, внутри нее холодной змеей сжимался ужас. Ей было страшно представить чувства Мари-Франс. Они обе понимали, что не стоит ждать милосердия и сострадания от гестапо, и все же именно на это девушка сейчас уповала и об этом молилась. Им ведь нужна всего лишь капля жалости, лишь кроха понимания порывов молодого образованного мужчины с уязвленным чувством гордости. Потом она вспомнила, о чем писал Фабрис в своих листовках, как призывал патриотов Франции к оружию, как убеждал их сопротивляться нацистскому режиму всеми доступными способами. И тогда ей стало совсем плохо.
Она подумала о смеющихся губах Геринга, о его круглом веселом лице, напоминающем карнавальную маску. Достаточно ли она нравится ему, чтобы он вступился за Фабриса? Оливия помнила его слова о концентрационных лагерях. Если ей удастся пробудить в рейхсмаршале хотя бы искру интереса к себе, она сможет попытаться спасти Фабриса.
Однако в «Ритце» ее ожидало горькое разочарование: Геринг накануне вылетел в Германию. Когда она вошла в императорский номер, то обнаружила там рабочих, которые устанавливали огромную ванну и проводили дополнительные телефонные линии. Здесь ей нечего было делать. Тогда она решила поговорить с месье Озелло, но потом отмела и эту мысль. Оставался один человек, который обладал достаточными полномочиями, чтобы ей помочь.
Мадам Мари-Луизе Ритц было семьдесят с небольшим, она овдовела в 1918-м. После смерти мужа отель перешел к ней. Она всегда ходила в строгом черном платье, шляпке и перчатках. Ее маленькая хрупкая фигура, появлявшаяся в ресторанах и гостиных, излучала силу. Мадам Ритц пользовалась неизменным уважением у служащих, хотя ее считали строгой, даже жесткой, и неудовольствие хозяйки было худшим из несчастий, которое могло постичь работника отеля. Оливия ни разу не слышала, чтобы мадам Ритц с кем-либо разговаривала. Она передавала распоряжения, вызывая месье Озелло в свою квартиру на верхнем этаже здания, под мансардной крышей, а тот уже принимал их к исполнению.
Правда, со дня появления в отеле нацистов мадам Ритц никто не видел. Теперь она предпочитала проводить время у себя. Ее мнения о гостях, которые платили смехотворные двадцать пять франков в день и жили как короли, никто не знал. Хозяйку уговорили не закрывать отель, но она больше не появлялась в его залах и коридорах, как прежде, окидывая происходящее внимательным взглядом.
С колотящимся сердцем Оливия торопливо поднималась на четвертый этаж. Подойдя к дверям квартиры мадам Ритц, она постучала. В ответ послышался визгливый собачий лай, и когда дверь открылась, в коридор вылетели маленькие ощетинившиеся собачки, норовя ухватить Оливию за ногу. Девушка отскочила.
— Что вам угодно? — спросила женщина с мрачным лицом в форме горничной.
— Я должна увидеть мадам Ритц, — выпалила Оливия.
Женщина смерила ее презрительным взглядом.
— Если у вас возникли сложности с работой, обращайтесь к месье Озелло, — бросила она и начала закрывать дверь.
— Нет, у меня вопрос личного характера. Прошу вас! — взмолилась девушка. — Вопрос очень важный и срочный.
Женщина заколебалась.
— Кто там, Эмили? — донесся ворчливый голос из глубин квартиры.
— Одна из горничных, говорит, что срочно.
— Ну тогда впусти ее.
Оливии неохотно позволили войти, а собаки продолжали вертеться вокруг нее. По сравнению с позолотой и бархатом интерьеров отеля квартира оказалась удивительно
