Пограничник - Павел Владимирович Селуков

– Ты гонишь, что ли? Уходим!

– Не, братан.

Я вытащил из кармана револьвер, чтоб прострелить стекло. Рома упал на мою руку, пытаясь отнять ствол, завязалась борьба. Револьвер выстрелил вверх. Мы с Ромой одновременно вскочили и побежали к забору. Перелетев через него, мы бросились по Красноборской вниз, потом свернули налево в лес и только там перешли на шаг. Я медленно приходил в себя.

– Ром, прости, «засвистел».

– Ствол отдай.

Я отдал. Зачем он мне? Рома на шашлыках по бутылкам будет стрелять. До сих пор не знаю, почему я тогда сорвался. Это рационализация, конечно, но сейчас мне кажется, тем преступлением я хотел пересечь черту, за которой я стану другим человеком, человеком, который никого не любит, даже Машу. Я сжег бы мосты к себе прежнему. Пытал ребенка.

Дальше до восемнадцати лет я почти ничего не помню. Из почти: стали появляться видеокамеры на домах и сигнализации в квартирах; скупщики краденого покупали бытовую технику всё дешевле и дешевле, век квартирных краж подходил к концу, отягощали ситуацию и возникшие домофоны. В день своего восемнадцатилетия я пошел от Зуба за пивом, по дороге ко мне прицепился пьяный мужик, я ударил его ребром ладони в скулу, мужик упал и разбил голову о бордюр, я купил пиво, вернулся и с балкона наблюдал, как мужика откачивает на лавке и увозит скорая, угрызений совести я не испытал, мужик назвал меня «козлом», в перевернутом мире за такое бьют. Я долго думал, почему так плохо помню восемнадцатый год своей жизни. Оказалось, все очень просто – я читал книги. Отъезд Маши и неудачное ограбление пробудили во мне зверский эскапизм. С точки зрения тела я едва ли жил – сидел в кресле с книгой и удовлетворял простейшие физиологические потребности, раз в неделю выходя поиграть в футбол или до Бурса, если звал блаткомитет. Тогдашний год – это не год биографии, это год книг. Фантазия, развитая у меня с детства, с каждой прочитанной книгой развивалась все сильнее. Я дрался с Буагильбером за честь леди Ровены, у которой, конечно, были Машины черты. Ловил детей над пропастью во ржи. Сражался с Левасёром за Мадлен д’Ожерон. Искал Холли с Труменом Капоте. Выбирал Маше ожерелье у «Тиффани» и тут же безжалостно ее трахал в маске палача, она называла меня Оскар, а я ее Наташка. Был я и сыщиком Гуровым, идущим по следу; хитроумным журналистом Флетчем и узником замка Иф, который вернул свою Мерседес, сотворил невозможное. Я ездил на развалы к букинистам и покупал по две-три книги за раз. Никаких рекомендательных списков у меня не было – я открывал книгу, прочитывал несколько страниц и принимал решение. Еще я упорно читал классику. Особенно меня тронуло «Воскресение» Толстого, главную героиню там звали Маша. (На самом деле ее звали Катя, но я запомнил, что Маша.) Ее мог спасти князь Нехлюдов. Но не спас. А я бы спас. Зарубил конвой и бежали бы на рысаках до польской границы или в Баден-Баден, к Тургеневу. Как сладко мне было представлять скрип снега, взмах сабли, ее распахнутые надеждой глаза. Мир книг, в который я погрузился, был лучше мира вокруг. Я мечтал очутиться на необитаемом острове, чтобы все время читать книжки. За этим делом меня застал диплом и повестка в армию. С дипломом просто. Мастер выдал нам дипломные работы предыдущего курса, мы поменяли титульники и защитили их на твердые тройки. Так я стал автослесарем четвертого разряда, ни разу не прикоснувшись к двигателю за все время обучения.

Повестку принес отец. Я читал за кухонным столом. Отец сел напротив, пригнул книгу и положил повестку на стол. Вид у него был ужасно довольный. Я прочел повестку. Явиться послезавтра. Осенний призыв. Впечатление на меня она не произвела. Отец театрально потер руки, улыбнулся и сказал:

– В армию! Ямы копать! Работать! Ты рад?

– Да мне пофиг. Я не пойду.

Отец стал серьезным:

– Как это – не пойдешь? Это твой шанс! Человеком стать, мужиком! Ты же сядешь! Думаешь, я не понимаю ни хрена?!

– Если понимаешь, должен понимать, что такие люди, как я, в армии не служат.

– Какие?

Отец кипел. Драться мы не дрались никогда, но брезжило. Я ответил:

– Ну, такие.

– Какие?!

– Сякие.

– Ты угораешь, что ли, надо мной, пацан?

Мордобой обозначился.

– Пап, это моя жизнь, моя армия, мне решать, что с ней делать, чё ты завелся?

– Да потому что ты сядешь, если тебе на место мозги не поставить.

– А тебе поставили, что ли? Ты поэтому книжки не читаешь?

Оплеуха. Я завел руки под стол. Опрокину и забью табуреткой.

– Пап, а ты где был, когда меня в «Е» класс засунули, где половины предметов нету, зато есть блатные и «петухи»? Я еще в одиннадцать лет твердо решил не признавать над собой никакой власти, кроме воровской. Чё ты щас хочешь? Чтоб я от принципов своих отказался?

Отец закурил прямо за столом, обычно он курил у открытого окна.

– Что ты мне втираешь? Не веришь ты в эту херню, ты умный парень. Просто прикрываешься ею, чтоб в армию не ходить. Знаешь, что я думаю? Ты ссышь, вдруг не справишься, «дедушки» замордуют, привык тут на диване лежать.

– Пап, серьезно? Хочешь взять меня на слабо, чтоб я пошел в армию?

– Ты все равно уйдешь.

– Не.

– И чё ты сделаешь?

– Зайду в военкомат, вены вскрою и кровь генералу по роже размажу.

– Дебил ты. Если в армию не уйдешь, обеспечиваешь себя сам. Отдельная полка в холодильнике, за квартиру деньги, приборка. Понял?

– Ты меня на понял не бери, понял?

Отец не растерялся:

– Я твое понял на херу пумпонил.

Посмеялись. Отец понизил голос:

– Если сядешь, мать с ума сойдет.

– Не сойдет, у нее Даша есть. Да и с чего вы решили, что я сяду?

– Мы дебилы? Два раза по квартирным кражам приходили.

– И чё? Когда это было? Не доказали же!

– Так докажут, баран! Ты что думаешь, там пацаны какие-то?!

Я посмотрел на отца максимально честно:

– Я обещаю, никаких преступлений и никуда я не сяду!

Обещание я сдержал. Кроме преступлений.

– В армию пойдешь?

– Если возьмут.

Отец обрадовался. Не знаю, почему именно тогда он затеял этот бестолковый разговор. Видимо, достал повестку и вспомнил свою армию, он ее с таким теплом вспоминал, будто на Гавайях служил, а не в Афганистане. Думал, наверное, все свои педагогические провалы асфальтом покроет, если убедит меня в армию сходить. Армия, она как Иисус, от любой хвори излечит, руки только дай на себя возложить. Конечно, ни в какую армию я не ушел. Четыре зафиксированных сотрясения мозга. Давление скачет. Положили в больницу. Там врач-кардиолог, симпатичная. Давайте, говорит, изменим вам артериальную гипертензию со второй степени на третью? В армию не пойдете. Давайте, говорю. Сколько? Шесть тысяч. Я заплатил и через полгода получил военный билет. Телефон того врача я записал, вдруг пригодится.

Был декабрь. Под ногами лежал блестящий и твердый, как паркет, снег. Николай Дёмкин, директор нашего Силикатного завода и по совместительству депутат Заксобрания, каждую зиму щедро выгонял на улицы снегоуборочную технику. Как-то я был свидетелем пьяного спора между Денисом и Вадиком Свечкиным. Денис говорил, что Дёмкин любит Пролетарку, потому и чистит, а Вадик говорил, что не любит, он это все ради голосов. Я спросил: а если и то, и то – и любит, и ради голосов? Пацанам стало не по себе. Мне тоже. Люди добрые или злые, честные или ушлые, а не то и то разом. Потому что как тогда к ним относиться, на какую полку положить? С книгами проще. Для меня каждая была либо хорошая, либо плохая. Три года назад я понимал это, только дочитав книгу. Сейчас я определялся по первой странице. Это было не так: нравится / не нравится, скучно / не скучно, это было именно: плохо написано / хорошо написано. Я и сам себе не мог ответить, почему тут плохо, а там хорошо. Однажды я читал Достоевского и стал вычеркивать лишние слова, будто вылетевшие изо рта, а не из-под пера. Позже я прочту, что Достоевский надиктовывал свои тексты, бубнил. Этот