Пограничник - Павел Владимирович Селуков
Зашли за клуб, встали в стойки. Глеб работал ногами на дистанции, я был вынужден блокировать его удары сломанной рукой. Накатывала боль. Глеб порвал дистанцию и пробил двойку, из носа хлынула кровь. Я улучил момент и прошел ему в ноги. Мне казалось, что в борьбе у меня больше шансов. Глеб схватил меня за больную руку и выдернул спицу, я закричал и вырвался, хорошо хоть не потерял сознание. Мы снова оказались в стойках. Я отодрал от руки бессмысленный лонгет. Пока я это делал, Глеб напрыгнул и сбил меня с ног. Я упал на спину. Глеб сел сверху и стал расстреливать меня двумя руками. Я уворачивался, закрывался, но он попадал. Я никого не видел, ни Киры, ни Дениса. Крики толпы сливались в неразборчивый шум. Валил снег. Не умом даже, каким-то наитием я выдернул из руки оставшуюся спицу и одним движением засадил ее Глебу в живот, погрузив на все пятнадцать сантиметров. Глеб закричал. Я вытащил спицу и воткнул снова. И снова. Глеб упал на бок, я сел сверху и забил его левой рукой, ударами наотмашь. Когда я встал, в моей правой руке была спица, из этой же руки струйками текла кровь, все лицо тоже было в крови – брови, губы, нос. Я стоял и смотрел на пацанов, Киру, всю эту притихшую толпу и вдруг понял, что устал, не хочу драк, краж, крови, я увидел Машу, сидящую в кресле, и как я подхожу к ней и кладу голову на колени, а она гладит меня.
Глеба увезла скорая, я повредил ему внутренние органы, но некритично. Заявление он не написал, написать – значит, признать себя потерпевшим, жертвой. А по «понятиям» он был не прав – первым выдернул спицу, поэтому мой ответ – выдернуть другую спицу и заколоть его – был соразмерным и адекватным. Мы с Вадиком снова поехали к тому хирургу. Он сделал снимок и сказал, что теперь медицина бессильна. А потом спросил: стоило это того? Я сказал, что стоило, что еще я мог сказать? Я до сих пор считаю, что поступил верно. С боксом пришлось закончить. Рука не превращалась в кулак, два пальца плохо сжимались. Одноруко стоять на мешках без спаррингов я не захотел.
Травма усугубила мои депрессивные состояния. Я сбегал от них в книги, как раненый зверь в нору. Быть в компании, быть с людьми мне совершенно не хотелось. Я часто сжимал кулак и смотрел на образовавшееся нечто. Через неделю в комнату заглянул отец:
– Пошли, поможешь.
– Что – поможешь?
– Поднять поможешь.
– Что поднять?
– Пошли!
Спустились на улицу. Отец открыл багажник. Я обалдел, по-другому не скажешь. Внутри лежал Му Жэнь Чжуан – деревянный манекен, на котором тренируют удары ребрами ладоней. Таким манекеном пользовался Брюс Ли в своих фильмах. Пока мы несли Му Жэня, отец сказал:
– Тыльная и ребро крепче костяшек. Научись их использовать, перестройся. Может, на карате вернешься.
Иногда мне кажется, что за всю свою жизнь отец любил только карате. Это не так, конечно, он любил меня, маму, Дашу. И свою вторую семью, наверное, тоже. Просто от карате он ничего не ждал, а от нас ждал.
В марте я пошел на день рождения Гриши. Отчетливо помню ту гулянку, потому что я пытался не пить водку. У меня случались от нее приступы агрессии и провалы в памяти. Однажды я проснулся в окровавленной одежде, футболка была вся красная, будто маляр катал по мне валик, щедро окунув его в красную краску. Откуда эта кровь, чья она, я так и не вспомнил. Зато, в похмельной тревожности, собрал спортивную сумку, чтобы ехать в СИЗО. Целый день просидел в ожидании милиции на том самом стуле, где «пики точены». Это загадка с малолетки. Как водится, идиотская. «Справа пики точены, слева хуи дрочены – куда сам сядешь, куда мать посадишь?» Ответ такой – сяду на пики, мать посажу на колени. И достоинство не уронил, и мать сберег, и пострадал за святое. Молодец. На малолетке полно идиотских задач. Можно книгу составить.
На день рождения я пошел без удовольствия. Я не знал, что такое «либидо», но это не мешало ему стремиться к нулю. Однако алкоголь стал меня возбуждать. Не делать мягким и расслабленным, а возбуждать, как кофе, даже сильнее, как амфетамин, который я еще не пробовал, но скоро попробую. Выпив три кружки пива, я стал внимательно смотреть на водку. Конечно, алкоголь стал возбуждать меня не прямо сейчас, это началось на кладбище, но осознал я это именно сейчас, видимо, из-за контраста – только что лежал в яме и вдруг оказался на вершине горы, где свежий ветер и хочется смеяться. Видимо, в таких глубоких ямах я раньше не лежал. Водку в этот раз я хотел особенно – не предвкушая эффект, а желая ее горького вкуса во рту, я так его желал, что почти стал ощущать, будто грезил наяву. Не выдержав, я выпил. Душа понеслась на сворованных клячах в галоп. Иногда я смотрел на Киру, она сидела наискосок и пила полусладкое вино. Все девчонки пили полусладкое. А леди Брет Эшли всегда пила сухое. Я им сто раз говорил, что надо пить сухое, а они говорили мне – кислятина! Денис после той драки часто заводил разговор, что Кира должна мне отдаться. «Такой впряг, – говорил он, – спицы, рука нахер, а она чё, за спасибки?» Я был не согласен. Без принудительного секса подвиг казался мне чище. После «Хуторка» пошли к Зубу. Он жил с мамой, она часто была на даче. У Зуба я ушел в комнату мамы, все остальные гудели в гостиной, и стал рыться в книгах. Нашел «Ромео и Джульетту». Меня называли Ромео. Я не использую это здесь, больно по-идиотски звучит. Я лег на застеленную кровать и углубился в книгу. Какой он, Ромео? В этот момент Денис выговаривал Кире. И все остальные выговаривали, даже ее подруги. Денис поднял стопку, посмотрел на Киру и сказал:
– Чё ты лыбишься? Пацан за тебя руку потерял, по сто пятой чуть не уехал, а ты?
Кира поставила стопку на стол:
– Что – я?
– В том-то и дело, что ничего.
В разговор вмешалась Альбина:
– Кира, чё ты дурочку включаешь? Если б ради меня парень такое сделал, я бы с ним по-любому замутила.
Гриша устал держать стопку, выпил и сказал:
– Или хотя бы дала.
Все, кроме Киры, заржали. Денис продолжил:
– Ты хоть спасибо ему сказала?
Кира молчала. Гирфан:
– Ты же сама во всем виновата. Жопой крутила на танцполе, вот к тебе тот хрен и подкатил. А ты к Паше. Со сломанной рукой. Не ко мне, не к Денису, к нему. Почему?
– Я не знаю.
– А я тебе скажу. Потому что ты точно знала, он впряжется. Даже если у него двух рук не будет, за тебя – за тебя! – он кишки выгрызет. И чё получается? Пацаны кровь льют, а ты коньяк хлещешь и ржешь как лошадь? Где в этом людское?
Кира встала и ушла. Ко мне. Денис услышал, как хлопнула дверь, и сказал:
– Вот щас молодец.
Все заржали.
Кира зашла в комнату и села на кровать мне в ноги. Я отлип от книги. Кира положила руку мне на голень:
– Паша, спасибо, что ты за меня заступился.
Я улыбнулся. Мне было приятно, но Шекспир приятнее. Я заступился бы за любого человека. И за собаку. И за кошку. За любое живое существо. Нет, Кира мне нравилась. Как и Альбина, Тася, Форточка. Да и любая симпатичная девчонка. Поэтому я ответил лаконично, чтобы закончить разговор:
– Обращайся.
Понимаете, не заступиться значит струсить. А хуже трусости ничего нет. Всю жизнь потом будешь помнить, что
