Пограничник - Павел Владимирович Селуков

Кира подсела ближе и взяла меня за руку, не целенаправленно, а ползла рукой по одеялу как бы в никуда и «случайно» наткнулась на мою. Рука у нее подрагивала. Кира молчала, будто решалась, потом сказала:

– Давай мутить.

Я растерялся и сказал:

– Принеси пива.

Кира ушла. Я прислушался к себе. Представил нас с Кирой парой. Тут же почувствовал стыд, вину, желание спрятаться. Будто я рыскаю в квартире, а хозяева вот-вот вернутся. Будто я иду с Кирой под руку, а из-за каждого угла выходит Маша и смотрит на меня так, что лучше умереть. Чувства были настолько сильными, что мне захотелось убежать из квартиры, лишь бы Маша меня ни в чем не заподозрила, лишь бы остаться ей верным.

Кира принесла два пива, я сел, открыл их зажигалкой.

– Кира, а чё ты мне мутить предложила?

– Ты меня спас.

– И чё?

Кира не выдержала:

– У них спроси – и чё? Достали меня. Отблагодари его, отблагодари! Альбина туда же!

– Пойдем.

Мы с Кирой пришли в гостиную. Все воззрились. Я сказал:

– Кира предложила мне мутить, я отказался. Я люблю Машу, в голове одна Маша, никого, кроме Маши. Та-та-та-тан, тан-тан-тан!

Все заржали. Я продолжил:

– Короче, давайте всё это замнем. У Гриши днюха. Не будем «волосы» разводить.

Я поднял книгу:

– Из Шекспира, народ. В тему. «Что есть любовь? Безумье от угара, игра огнем, ведущая к пожару, столб пламени над морем наших слез, раздумье необдуманности ради, смешенье яда и противоядья».

Девчонки похлопали. Денис сказал:

– Пашка-поэтка.

Он глядел в воду. После того вечера и знакомства с Шекспиром в алкогольном обострении я поставлю поэзию выше прозы. Куплю у букинистов Мандельштама, Есенина, Маяковского, Бродского. Томики стихов будут валяться по всей квартире, особенно в туалете. К стыду своему, теперешнему стыду, через полгода я и сам начну писать стихи.

Я закончил первый курс Бурса. На уроки блаткомитет ходил редко, учителя, которым мы дарили подарки, солидаризировались с традициями училища и ставили нам тройки за общий порядок и посещаемость. Прогуливать в нашей группе не разрешалось, мы за этим следили. Емеля – Емельянов, наш мастер, предложил компенсировать наше отсутствие двумя ящиками водки, мы принесли ему шесть, в итоге вместе и напились. Как блатные были прослойкой между мужиками и администрацией зоны, так и мы стали прослойкой между учениками и учителями, хранителями равновесия. Постепенно все группы училища ввели фиксированный оброк, темпераментные грабежи и измывательства выходили из моды. Наша франшиза управления, если можно так сказать, оказалась весьма успешной.

В конце июля 2003 года, незадолго до моего семнадцатилетия, ко мне пришел Владик Толстый, друг детства. Я вышел в подъезд, закурили. «По Красноборской, – сказал Толстый, – ходит шкет и сорит косарями, говорят, он узнал код от батиного сейфа и тырит оттуда, пошли, отберем у него всё».

– У кого?

– У шкета.

– Нет, Владик. Отбирать надо у отца.

Дом, в котором жил шкет, стоял вверху Красноборской – богатой улицы, сплошь заставленной трехэтажными особняками. По диагонали от дома была точка Олега. Красноборская упиралась в Якутскую, за которой было «Северное» кладбище. На точке сидел Негра – парень из общаги, он гравировал на памятниках портреты и буквы. За домом нужно было понаблюдать. Поэтому я попросился у Олега поторговать на точке гвоздиками, он разрешил. Через неделю я знал, что отец уезжает в восемь утра, а возвращается в семь. Его одиннадцатилетний сын был предоставлен сам себе. Где его мать, я не знал. Мальчик выходил из дома не раньше двенадцати. Заходить нужно сразу после отъезда отца, через полчаса, чтобы убедиться, что он ничего не забыл, не вернется. Толстого, да и никого другого, я в нюансы не посвящал, сначала проверял. Ночью на понедельник я перелез через бетонный забор и быстро обошел дом по периметру. Все окна были пластиковые, кроме окон, ведущих в подвал. Я предположил, что их не успели поменять, но могут поменять со дня на день. Это был единственный вход, пластиковые бесшумно не открыть. Я оказался в точке бифуркации. Деньги могли быть огромными. Но придется связать ребенка и выпытать у него код от сейфа. Выпытать, возможно, слишком громко сказано. Это ребенок – показать пистолет, дать пощечину, наорать. Хотя дети бывают упрямыми, я вот в детстве был сильно упрямым, насмерть бы стоял за отцовский сейф. Если попадемся, осудят лет на десять, может, восемь. Сесть в семнадцать и выйти в двадцать семь. Звучало как кошмар. Я обдумывал положение, гулял по Пролетарке и встретился с Леной. Мы перестали с ней общаться, будто лампочку кто-то выключил. Словно меня отчислили не только из школы, но и из ее жизни.

– Привет, Лена.

– Привет, Паша.

Лена улыбнулась и дала мне свою сумку, я повесил ее на плечо. Так мило. Мы шли в сторону ее дома. Лена спросила:

– Как дела?

Я показал изувеченный кулак.

– Я слышала, сочувствую.

– Поступила куда-нибудь?

Лена просияла.

– Юрфак ПГУ.

– Здорово! Поздравляю! Ты круче всех!

– Ну, не круче. Маша в Ургу поступила.

– Куда?

– Уральский государственный университет. В Екате.

– На заочку, что ли?

– Нет, на очку. Уезжает в конце августа.

Видимо, с моим лицом что-то случилось, потому что Лена спросила:

– Ты всё еще, что ли?

– Всё еще.

– Ну, все равно бы узнал.

Помолчали. Я спросил, как идиот:

– Она там жить будет?

– Ну да. Пять лет, в общаге. Она на журфак поступила. Слушай, у тебя что-то патологическое к ней, сходи к психиатру.

Мне сложно представить свою жизнь, последуй я тогда ее совету. Но я не последовал.

– Я не псих.

– Я не говорю, что псих, есть расстройства…

Я отдал Лене сумку и пошел в другую сторону. Пока Маша была в Перми, на Пролетарке, всё казалось близким, возможным, а теперь… Я не разозлился. И не обиделся. Не было во мне и рогожинского надрыва. Мне просто стало все равно. Когда живешь темной жизнью в темные времена, необходимо носить за пазухой фонарик. У кого-то это мать, у кого-то младшая сестра, у кого-то пацаны, братство. Моим фонариком была Маша. Но в нем садилась батарейка.

В особняк пошли мы с Ромой. Брать Дениса я не хотел, я слишком его любил. Никто, кроме нас с Ромой, не знал о мероприятии. Между собой мы называли преступления «мероприятиями». Теперь, услышав от ведущей со сцены слово «мероприятие», я уношусь мыслями так далеко, что могу пропустить само мероприятие.

Идти на такое дело без оружия я не хотел. Не потому, что планировал стрелять, а чтобы было, чем припугнуть. За оружием я пришел к Андрею Бумаге. Он выслушал и спросил:

– Почему к Свириду не обратился?

– Мне подельники не нужны.

Свирид наверняка проник бы в долю и хорошо нас обманул. За Бумагой такого не водилось, он был успешен как автоугонщик.

Дома Бумага оружие не держал. Пришлось идти в СНТ у «Северного». У нас что ни возьми, всё рядом с «Северным». У Бумаги была там двухэтажная дача. Пока он ходил в дом, я поел «виктории» с грядки. Бумага вышел минут через пять с коробкой из-под обуви. Внутри лежал черный револьвер в промасленной тряпке и шесть патронов. Бумага отщелкнул барабан, зарядил револьвер, крутнул барабан по рукаву и дал мне. Я спросил, нельзя ли рассчитаться после дела. Бумага ответил:

– Брателло, а если тебя закроют? Или завалят?

Тогда я отдал ему две тысячи.

Бумага остался на даче, он называл ее «фазенда», а я ушел к Роме. В секонд-хенде мы купили две черные шапки. Вечером я заперся в ванной с мамиными маникюрными ножницами и вырезал в шапке глаза. Дырки получились не очень симметричными, но видеть я мог. Револьвер я спрятал в ботинок. Когда буду надевать, незаметно достану и переложу в карман. По дороге от Бумаги на Пролетарку я сунул револьвер за ремень. Шел и прислушивался к себе. Может, силу почувствую, огнестрельное оружие ведь. Или лихость какую-нибудь, крутость. Ничего. Просто железка.

Ровно в десять утра мы с Ромой перелезли через бетонный забор, натянули маски и побежали к особняку, чуть пригибаясь к земле. У меня в кармане лежал револьвер, пластиковые хомуты, изолента и тряпка для кляпа, у Ромы нож-кнопарь. Мы были в строительных перчатках. Подбежали к цокольным окнам. Вместо деревянных рам на нас смотрели пластиковые. С двойными стеклами. Я смотрел на них, смотрел, а потом