Музейная крыса - Игорь Гельбах
– Ну что ж, – сказал отец, – не ты первый, не ты и последний.
Говорили мы с ним в том же кабинете, куда я когда-то пришел с мучившим меня вопросом о «живом трупе».
10
Через несколько месяцев после возвращения в Ленинград в жизни моей наметились перемены. В один из выходных, получив увольнительную, я приехал домой на Петроградскую. Родителей дома не было, пообедал я с дедом и бабкой – оба были в прекрасном расположении духа, придя наконец к совместному решению об устройстве своей жизни после выхода деда на пенсию. Найденное решение состояло в том, что дачу в Комарове следовало продать, а взамен купить домик в Майори, одном из самых известных и популярных мест на Рижском взморье, где при желании можно жить и зимой.
После обеда дед обратился ко мне.
– Послушай, Николай, – сказал он сурово, – ты ведь служишь во внутренних войсках, почему бы тебе не пойти на какие-нибудь курсы? Там у вас лучших солдат направляют на ускоренные курсы для будущих сотрудников МВД с присвоением младшего офицерского звания. Мне об этом рассказал один из тех людей, к кому я обращался по поводу твоего перевода в наш военный округ. Пойди поучись. Иначе совсем отупеешь. Идти в милицию после окончания срока службы тебя никто заставить не сможет, но пойти на курсы и чему-то научиться, по-моему, стоит.
Вскоре я был направлен на курсы, где сотрудники милиции и прокуратуры обучали нас, солдат-срочников, отличников боевой и политической подготовки, основам криминалистики и сыскного дела. Учеба на курсах давалась мне легко, какие-то навыки со времен службы на Урале мне помогали, и я числился одним из лучших студентов.
Через месяц по предложению одного из наших преподавателей, подполковника Майгельдинова, тощего и слегка сутулого татарина с темным и мятым лицом, всегда появлявшегося на занятиях в таком же темном костюме и черной сорочке, я принял участие в нескольких милицейских операциях по освобождению заложников и аресту вымогателей. Подобная работа меня никак не увлекала, хотя, как говорил все тот же Шамиль Гинеевич, из меня мог бы выйти неплохой оперативный работник. Наставник наш обычно был под шофе и слегка шмыгал носом, поглядывая из стороны в сторону и переминаясь с ноги на ногу. У него было замечательно развито «чувство улицы» – так называл он способность к ориентированию и безошибочному выходу к интересующему нас месту, быстрая реакция и продиктованное каким-то инстинктом умение ощутить, можно ли извлечь выгоду из той или иной ситуации.
– Браться за висяки вообще не стоит, – советовал он, имея в виду нераскрытые дела, – другое дело, если из-под него что-то всплывет…
11
Вскоре после выхода деда на пенсию ему и Аустре Яновне удалось осуществить свою давнюю мечту: они переехали жить на Рижское взморье.
С дачей в Комарове контр-адмирал и его супруга расстались, она была продана, и теперь дед, персональный пенсионер союзного значения, и бабка проводили много времени на даче в Майори. Каждую зиму они приезжали в Питер на Петроградскую, и каждой весной, уезжая в Прибалтику, контр-адмирал говорил моей матери примерно одно и то же, при этом голос его напоминал скрип старых пружин: «Ну что ж, теперь ты просто должна приехать вместе с семьей к нам в Юрмалу в августе. В этом году море в августе будет теплей, чем обычно», – добавлял он с усмешкой.
На самом-то деле появлялись они не только зимой, так что в последовавшие за его отставкой годы виделись мы с ними довольно регулярно, благо расстояние между Ригой и Ленинградом поезд преодолевал за одну ночь.
Надо сказать, что, вступив в достаточно зрелый возраст, дед по-прежнему отличался завидным здоровьем. Ему нравилась жизнь в Латвии, к тому же Аустра Яновна свободно говорила по-латышски и отлично выполняла функции посредника между контр-адмиралом и соседями. Тут, наверное, следует пояснить: дед неплохо понимал свой родной язык, но изъяснялся на нем достаточно коряво вследствие того, что прожил всю жизнь в России и у себя дома говорил с женой и дочерью по-русски.
Ему нравился город, где родились его отец и мать; несмотря на то что он впервые побывал в Риге уже после окончания войны, город казался ему знакомым, и, подумав, он пришел к выводу, что помнит его по рассказам своей матери и черно-белым, времен детства, открыткам. Удивил его лишь осиротевший в 1915 году гранитный постамент памятника Барклаю де Толли на Александровском бульваре в самом центре города. Деду захотелось узнать, что же произошло на самом деле. Оказалось, что в свое время бронзовую фигуру полководца убрали, чтобы избежать возможных в ходе военных действий повреждений, однако после окончания Первой мировой войны найти ее не удалось.
Пустовавший уже много десятилетий постамент озадачил отставного контр-адмирала. По трезвом размышлении, однако, пришел он к выводу, что мраморный постамент с именем полководца, несмотря на отсутствие его отлитой из бронзы фигуры, означает как минимум признание важности его вклада в историю русского оружия. С другой стороны, отсутствие на постаменте какой-либо современной версии оригинальной фигуры полководца указывало на желание властей воздержаться от шагов, связанных с сохранением и поддержанием памяти о его предке.
Причину этого он увидел в нежелании властей замечать роль инородцев и их вклад в историю России. Заключение это каким-то образом связалось в его сознании с тем фактом, что он толком не знает родного языка, на котором говорило множество людей, вполне свободно изъяснявшихся и на русском, что заставило его не раз испытать состояние неудобства и легкой потерянности.
Привело это к тому, что контр-адмирал начал заниматься улучшением своего латышского языка под руководством одной из новых знакомых Аустры Яновны, проживавшей на соседней даче. Делал он это и ради жизненного удобства, и для того, чтобы Аустра Яновна могла чувствовать себя более комфортно, имея в виду ее вновь образовавшийся круг знакомых, которые с некоторым недоумением воспринимали то, что контр-адмирал не говорит на языке, на котором говорили его родители, что означало проявление не особенно свойственной ему гибкости и даже чувствительности.
Вообще же, учитывая, что отставной контр-адмирал принадлежал к тому типу людей, для которых пристрастие к черно-белой логике было более чем естественным выражением его способа видения мира, такие шаги, свидетельствуя о некоем смягчении его характера, означали в то же время нечто вроде тектонического сдвига в сторону либерализма. В подтверждение этого скажу лишь, что как-то раз Аустра Яновна рассказала матери о
