Библиотека счастливых - Кали Кейс
– Что она совершеннолетняя, и…
Я вопросительно смотрю на дедулю, и он прибавляет:
– Что она – девчушка с характером.
Мы улыбаемся, желаем друг другу спокойной ночи, и Леонар отправляется спать. Мне тоже пора возвращаться к себе. Я уже тянусь к выключателю, чтобы погасить свет, но замечаю на ковре какой-то непонятный предмет, которому здесь совершенно не место, и наклоняюсь разглядеть его поближе. Вот оно что – Камилла в спешке выронила бумажник. Поднимаю его в надежде, что она за ним вернется – вернется, несмотря на свою ярость, вроде бы и подтверждающую предположение Леонара, – и уношу к себе в спальню.
Я уже в постели, но в голове у меня теснятся тысячи вопросов, и я глаз не свожу со старого потертого кожаного бумажника. А что если… Нет, я знаю, что не должна этого делать. В конце концов, это ее жизнь, и я не имею права…
Да ладно, никто не умрет, если заглянуть в него одним глазком, а я, может быть, перестану так беспокоиться из-за этой девушки. Решено – я с колотящимся сердцем сажусь на постели, беру бумажник и открываю, хотя мне неприятно осознавать, что я силой вламываюсь в личную жизнь Камиллы.
Удостоверение личности на имя Камиллы Паскье. Бумажных денег нет, только мелочь.
Фотография девочки лет десяти, я узнаю Камиллу, она улыбается, справа и слева от нее светловолосая женщина и мужчина. Это, наверное, ее родители. Все трое выглядят счастливыми.
Еще там лежит маленькая бумажка с липучкой, на ней ручкой записаны номер телефона и слово «Чайка».
Я начинаю вбивать все это в строку поиска на своем мобильнике, но тут приходит сообщение.
Увидев, что оно от Амандины, я вздрагиваю.
Люси, у тебя все хорошо?
Ты куда-то пропала, и я волнуюсь. Я тебя чем-то обидела?
Пульс у меня учащается, в горле комок, воздуха не хватает, все внутри переворачивается. И я злюсь на себя, я так на себя обозлилась, осознав предел собственных возможностей, но не могу себя пересилить, тем более – ради нее.
Я чувствую себя такой одинокой. И думаю о Лионеле. Мне так его недостает. Так хочется, чтобы он был рядом, чтобы обнял меня, прижал к себе. И я, не медля, пишу ему:
Я думаю о тебе.
И больше ничего. Выключаю телефон, забираюсь под одеяло и засыпаю, забыв обо всем, что меня терзает и не дает мне покоя, обо всех людях, которые меня окружают и которых я решила покинуть, чтобы не растравлять собственные раны.
Я не выспалась, и с утра мне не хочется включать телефон. Действительно ли я написала Лионелю? Чувствую себя никудышной и злюсь. Настроение у меня паршивое, я отбрасываю ногой одеяло, вслух говорю себе: «Люси, дура ты распоследняя», иду в ванную, умываюсь ледяной водой – как будто она смоет мои ошибки, – и спускаюсь на первый этаж. Мама с Леонаром на кухне, собираются пить кофе. Леонар наполняет три чашки.
– Говорил я вам – она сегодня будет не в духе, слышал, как она ночью сама с собой разговаривала у себя в спальне.
– А можно узнать, что вы делали у меня под дверью?
– Я люблю по утрам пройтись, но на улице слишком холодно, вот и прогуливаюсь по коридорам.
Глотнув кофе, он бросает взгляд на маму, и глаза у него как-то очень уж весело поблескивают – с чего бы? Потом Леонар встает и идет к двери гостиной, пристально глядя на мамину чашку. Да что на него нашло? Но я очень быстро понимаю, в чем дело, когда мама с воплем выплевывает кофе.
– Соль? Ах вы старый вертопрах, шалопут, охальник! Вы за это поплатитесь!
Леонар прыскает со смеху и удаляется с небывалым проворством – судя по тому, какую дробь выбивает по полу его трость. Невозможно не развеселиться, глядя на мамино лицо и понимая, как подшутил над ней наш дедуля. С ними не соскучишься. Мама смотрит на меня, я на нее, и мы обе хохочем.
– Старинные ругательства – это очень мило.
– Ну правда же? Мне так нравится пополнять свой словарный запас, я к этому пристрастилась. И потом, все это, по-моему, очень подходит нашему старому перцу.
– Ладно, пора открывать библиотеку, пойду переверну табличку. Кофе еще остался, Леонар тебя дразнит, но он, похоже, сварил с запасом, чтобы ты могла налить себе еще чашечку.
Выхожу из кухни, поравнявшись с розовым видением, здороваюсь, Вивианна мне улыбается, я напоминаю себе, что надо найти для нее психиатра, и открываю входную дверь. Еще не успев перевернуть табличку, замечаю на земле старую корзину, накрытую салфеткой, которую я тут же приподнимаю – и невольно облизываюсь, увидев печенье. Немного, штучек десять. Оглядываю сад – может, таинственный благодетель все еще где-то поблизости? Но в облагороженном Леонаром саду ничто не шелохнется, только травинки колышутся под ветром.
Может, это Амандина старается возобновить отношения? Очень трогательно, вот только я еще больше чувствую свою вину…
Подхватив корзину, иду в гостиную – я просила всех собраться в десять часов на совещание, поделиться своими соображениями насчет возможности продавать книги. Когда вхожу, они все уже здесь – мама, Леонар и Вивианна. Ставлю корзину на стол и предлагаю угощаться. Леонар берет печенье, вертит его в руках, разглядывает.
– Это вы испекли?
– Вы меня видели в кухне, когда я растапливала масло и, напевая, замешивала тесто?
– Вы могли его испечь сегодня ночью! И люди при этом далеко не всегда напевают. А уж тем более вы – это было бы двойным наказанием. Так откуда взялось печенье?
– Ночью я сплю! И запрещаю вам говорить, что это неправда. И вообще, прежде всего я очень хорошо пою! – Только что присоединившаяся к нам Коко вскрикивает так, будто хочет возразить, и я сердито на нее смотрю. – Какая-то добрая душа принесла и оставила сегодня утром.
Я беру себе еще одно песочное печенье с шоколадными крошками. Леонар смотрит на меня подозрительно.
– Теперь вы видите ангелов?
– Про ангелов я не говорила! Кстати, неплохо бы заняться этой склонностью представлять себе «добрую душу» как ангела. Может, и вас тоже, заодно с Вивианной, записать к доктору? Корзина сегодня утром стояла перед дверью. Я подумала – может, это дело рук Амандины…
Он скептически смотрит на меня и, похоже, не решается попробовать печенье.
– А вы не боитесь?
– Чего?
– Что вас отравят. Если вы не уверены, что это Амандина, значит, даже не знаете, кто его испек!
– Вы в самом
