Лапы, крекер, два когтя. Хроники кота Улитощки для тех, кто хочет держать хвост по ветру - Зоя Владимировна Арефьева
(Кряхтит и скрипит коленками, говорит сдавленным голосом.) Слазьте нафиг!
Пошлите лучше чаю на ночь попьем с печенющками вашими горелыми. Которые вы там сами делаете, чтоб гномики к утру одежду не ушивали.
(С топотом убегает на кухню, начинает хлопать холодильником.)
Лужов, котори помогала всем отразиться калошенькими
Лужов появилась ночью, после дождя, который был немного печалени, но очень щедри. Она не выбирала место, а просто плюхнулась во двор между качелями и стареньки-престареньки велосипедом.
– Ну и што теперь? – спросила себя Лужов. – Я – просто мокри. Хто меня полюбит?
Ето могла быть грюстни сказощка, но неть.
Патамущтя на рассвете к ней подошел воробей. Глянул в водищку и ахнул:
– Батюшки, а я ведь почти ястреб-арель! Гляньти на ети перущки!
И улетел, на удивление горда-прегорда. Потом пришел маленьки-премаленьки мальчик. Долго-предолго стоял и блюбовался из глазов.
– Я жы похож на лыцаря, – прошептал он. – В доспехах из солнечных зайчиков. Надо же. Ухтыщка!
Потом прибежала собащка. Увидела свое отражениев, залаяла, испугалась, снова залаяла – и вдруг залилась счастливи-прещастливи хохотом. Вай, то есть лаем. Лужев засмеялась тоже, тока тихонечко-претихонещка, вот так блым-блым волнами и солнещни зайчиками.
– Может, я и не зеркалов, – подумала она. – Но я могу быть отражением другого мира. Того, где ты – смелее, смешнее, красивее. Ето так здорова!
Прошел день. Лужа то становилась маленьки, то снова делола расширени от восторгов. Иногда она ловила в себя небов, иногда – сапощки прохожих никчемни. Все, кто заглядывали в нее, уходили немного другими. Более щастливи, панимаищ своей башкой?
– Блин, а если я скоро высохну? – грустно подумала лужев ночью.
Стареньки велосипед скрипнул рядом поддержувающе:
– Ну и щто? не грусти, дарагая лужев. Зато ты была. Ты сделола, щто шмогла. Это уже отражениев щастья.
И вдруг капнул последни робки дождик. Лужев расширилась чуть-чуть, как сердещка от добрых словей.
– Ну тогда еще немного поотражаю, – решила наша лужев.
И сделала проходяще мимо кошищку похожей на тигрицу. Воть так ррррррррррррррррррррр.
Шпокойной тебе нощи и обнимашек!
Волшебни одеяла-обнимала
Жило-было в одном шкафу волшебни-преволшебни одеяла. Звали его Одеяла-Обнимала. Оно было не сини, не желти, а самого уютни цвета – такого, как у тебя глазов. Да-да, у тебя. Одеяла-Обнимала знало свою важни задащу: обнимать тех, кому надо чуть больше тепла и спокойстви прямо перед сном. И еще тех, кто внезапно нащинает вспоминать, что завтра надо делать уроки, звонить тетещке Оле и учить, как зовут всех ваще на свете динозавров.
И тех, кто думает, щто он не герой. И тех, кто просто устал быть сильни и взросли. Когда кто-то вздыхал слишком громка или крутился в кроватищке, Одеяла-Обнимала начинало шевелиться.
Тихо-тихо, шурш-шурш…
И ложилось рядыщкам.
А потом – аккуратно обнимало.
И становилось тааак хорошо на душе. Просто ой, люли-люли как хорошо. Как будто кто-то сказал:
«Ты молодец. Все идет как надо. Можна спац».
У Одеяла был лучши друг – Подущка-Мечтущка.
Подущка знала, как включать сны: смешни-пресмешни, добри-предобри, летающи, кексови, мармеладни, лунни, и даже про то, как стать лягущкой на батуте. Иногда она показувала взросли никчемни, как они снова становятся детьми, бегают босиком по лужам и не теряют ключи.
(И ни разу там не было тревожни совещаниев.)
Одеяла-Обнимала не разговаривало. Оно мурщало. Как будто кто-то внутри него тихонько пел: «Ты в безопасностев. Все хорошо. Я с тобой». Иногда оно обнимало целую семью, которая запуталась в пижамах. Иногда – котика, котори обиделся на тапощек. Адин раз даже – медведя (игрушещни, но важни-преважни). И, знаешь, может быть, етой ночью оно обнимет и тебя.
Просто послушай – не слышишь ли ты шурш-шурш?
А потом – легкое «мммррр…» прямо в уха.
Ето оно.
Как месяц укладывал звездащки спац
Када день устал и улегся за горизонт, на небо вышел Месяц – тоненьки-претоненьки, светли, как кошачий усик, и весь такой… ночной вощим.
Он ходил по небу на мягки-премягки лапощках и нес с собой молчани, полное уюта, как чашка тепли-претепли молощка. Месяц был очень ответствени товарищ. Каждый вечер он укладывал звездащки спать. Аккуратно, не спеша, сея свой нежни свет над лесами, степями, морями.
Сначала он всех пересчитывал:
– Альтаир, ты гиде?
– Здеся, дядещка Месяц! Я уже в пижамке!
– Вега?
– Я тоже здеся! Я только зубощки дочищу и лягу!
– Сириус?
– А я на боку уже, честно! Только не гасите свет полностью, мне страшни немнощка.
Некоторые звездащки еще пищат и ерзают:
– А можно еще адну планету посмотреть из глазов? Ну пазязя!
– Я еще не умывалась светом!
– Я сейчас моргну и сразу спать, правда-прравда…
Но Месяц наклоняется поближе и шепчет вот так из рота:
– Все-все, мои искорки, спатеньки. Завтра снова будет небо, еще успеете.
Он подтыкает им уголощек космически тумана вместо одеяльца, поглаживает комету, чтобы не гремела фостом, и мурлыщет своим лунни голосом:
– Спи. Все хорошо.
И одна за другой звездащки зевают, свернувшись в спиралещки и комочки света. Даже самые болтливи нащинают мерцать вполголоса. Даже самые забывчиви вспоминают в своей бащке, как ето – просто быть. Ведь у кажди звездащки есть свое место на небе. И каждый ее лучик важен.
А потом Месяц, сам немножко сонни, укладывается рядышком с самой маленьки-премаленьки звездащкой, и они вместе слушают, как дремлет небо и немнощка даже храпит. И иногда ты можешь выглянуть в акощка и увидеть его.
Тайна ночного небущка
(шшш… это очень древни-предревни тайна, даже старше тапощек в прихожей. Укладывайтесь мягонька-премягонька, заворачивайтесь уютна-преуютна.)
Многие думают, будто ночное небо – ето проста черни фон, на который кто-то разбрызгал бели красощку и назвал это «звездащками». А всякие умни учени важничают:
– Ето, мол, гигантски шарики газа, светящи от всяки внутрени термобомбически реакциев.
Ну да, ну да. А пельмени – ето просто мука с белком, ага. Но на самом деле… все куда интересни, котятощки! Правда в том, что ночное небо – это огромни архитектурни пирог… ой, то есть проект, который ведут
