Уроки греческого - Ган Хан
* * *
Помню, какая мысль меня тогда постоянно преследовала: «идея» тьмы, идея смерти, идея гибели, – мы бесполезно и угрюмо рассуждали с тобой об этих вещах до самого рассвета. «Все идеи – красивы, добродетельны и величественны, – говорил ты грустно и спокойно, словно пытался убедить не столько себя, сколько какого-то молодого ученика. – Разве может быть иначе? Поэтому, ведь именно поэтому все идеи всегда будут связаны с чем-то положительным. По подобию того, как площади Сеула, Венеции, Франкфурта и Майнца существуют в один и тот же день».
Качая головой, я задавал тебе встречный вопрос: «Но ты подумай… Что, если допустить существование идеи гибели? Разве это не будет чистой, добродетельной и величественной гибелью? То есть, например, идея мокрого снега – это ведь о чистом, красивом и полностью бесследно гибнущем снеге, разве нет?»
И ты качал головой в ответ: «Смотри. Смерть и гибель изначально движутся в другом от идеи направлении. Обращающийся в слякоть мокрый снег априори не может иметь идеи».
После твоего ответа весь этот тщетный мир для меня потерял свет. Но мир, где бесконечно падает, но не тает мокрый снег, где он бесконечно витает в воздухе, не касаясь земли, продолжал представать перед моими глазами, словно какая-то темная иллюзия.
«Смотри, – снова сказал ты, словно пытаясь меня утешить. – В тьме нет идеи. Это просто тьма – минус, нечто отрицательное. Если упрощать, то в том мире, что находится ниже нуля, нет идеи. Должен быть свет, даже если очень тусклый. А если нет хотя бы малейшего источника света, то нет и идеи. Не понимаешь? Должна быть какая-то толика красоты, величия, чтобы появился свет. Идея в гибели и смерти!.. Это ведь то же самое, что утверждать, что треугольник – круглый».
* * *
Тем утром ты неожиданно задал мне вопрос. Как обычно – без страха о том, что это может меня ранить и что мне придется великодушно это сокрыть в себе. Ты спросил, как сильно на мою повседневную жизнь и мои мысли влияет тот факт, что когда-то я ослепну.
Оставив тебя без ответа, я посмотрел на твое лицо. На темные круги под твоими глазами, впалые щеки, темные сухие губы.
Что я должен была тогда ответить на этот безжалостный вопрос? Я возненавидел тебя за него.
До тех пор я никогда не задумывался о себе в таком смысле. Я переехал в Германию на втором десятке своей жизни, тогда было уже довольно поздно овладевать немецким. Как бы я ни старался, мне трудно давалась учеба – лучше своих сверстников у меня получалось справляться только с математикой и древнегреческим. В принципе, для азиатского ребенка быть лучше в математике – дело обычное, но древнегреческий? Даже те ребята, у которых не было проблем с латынью, еле понимали грамматику древнегреческого. Именно эта замысловатая грамматическая система и тот факт, что это вымерший тысячелетия назад язык, придавали мне ощущение, что я в тихой и безопасной комнате. И пока я проводил время там, я постепенно заработал себе репутацию азиатского ребенка, который хорошо знает древнегреческий. Это началось примерно тогда, когда меня начало тянуть – словно магнитом – к работам Платона.
Правда ли это? Тянуло ли меня к миру, который описывал Платон, по той причине, о которой ты говорил? Как тогда – еще до древнегреческого, – когда меня пленил буддизм, словно мою реальность пронзили ножом. Потому что я потеряю мир, что вижу сейчас.
Почему я не спросил тебя об этом тем утром? Почему я не смог, как ты, собрать волю в кулак и, сдерживая внутреннюю боль, задать встречный вопрос? Сказать, как влияет моя ситуация на мою жизнь, и спросить, как твоя влияет на твои мысли и действия.
* * *
Возможно, все наше совместно проведенное время – все вопросы, ответы, цитаты, дискуссии – меркнет в сравнении с тем, как сильно я хотел рассказать тебе об этом.
О том, что наша самая хрупкая и нежная грусть – это то, что наши жизни когда-то обратно растворятся в материи мира и что взамен мы ничего за это не получим.
О том, что мне казалось, что когда этот момент меня настигнет, я не смогу даже вспомнить красоту моих прожитых лет.
Сказать, что в рамках этой связи с древностью мне казалось, что я понимаю Платона. Что я понимал, что в этом знании нет ничего красивого. Что нет ничего совершенного, что существовало бы вечно. По крайней мере в этом мире.
* * *
Иногда бывают моменты, когда я в деталях припоминаю видения, которые мерещились мне в то время.
Еще не остывшая поздней осенью земля, тающие от прикосновения снежинки.
Легкая дымка ранней весны, кружащая голову.
Тихие и неясные признаки чьего-то присутствия, отголоски присутствия богов, в которых я никогда не верил.
Нерождающаяся и неумирающая «идея». Всплывающая, как светлая тень на воде, за спиной каждого создания; где каждое создание окутывает мир тысячами ослепляющих своей красотой цветов – Аватамсака-сутра, за которую я цеплялся всеми силами, когда мне было шестнадцать.
Сняв очки, лежа на кровати, я всматривался в загадочно-белое пустое пространство – и думал о том мире.
* * *
Но тебя в то время волновало другое.
Материальный мир и время. Мир, родившийся из горячего взрыва, из пустоты. Семена времени, вечно колеблющиеся перед продвижением.
Да, время.
Борхес считал, что оно сжигает человека.
Ты хотел коснуться голыми руками этой загадки, этой стрелы, что в едином моменте бесконечно летит и направляется кем-то, этой жизни, что противостоит гибели в пламени внутри этой стрелы.
Но в итоге тебе надоела школа, и ты забросил ее. Ты клялся мне и своей уставшей матери, что никогда больше не станешь учеником.
Помню твоих друзей, у которых были проколоты нос, губы, язык. И того друга, глаза которого были очень грустными. И помню их музыку, которая с возрастающей громкостью становилась только печальнее, разрывая сердце.
Ты ведь говорил мне. Что тебя смогут понять только те, кто вырос в больничном запахе бензола. Что красота должна быть страстной, живой силой. Что жизнь не должна стать чем-то, что ты терпишь. Что самое худшее – это грезить о другом мире, не нашем.
Получается,
