Риск - Лазарь Викторович Карелин
— Удалец я по фамилии, — сказал Удальцов. — Мне корень твой без надобности.
— Вот и подкрепись, отведай корешка, чтобы удалью фамилию поддержать. Вижу, что в силе, но корешок мой тебя еще поприбавит. Че, или сробел?
— Что за корешок? — Удальцов взял с полотенца мелкий корешок, понюхал. Ударило в ноздри чем-то притаенным, нутряным, звериным.
— Настоящий «золотой коготь». Из заговоренных мест. Из самой во глубине тайги найден. Че там этот китаезный корешок, шенем зовут. Он только мужика дурит. Наш, золотой-то, корень-то, он ума не лишает. Вострит умишко-то.
Молодуха увлеклась, раскраснелась, соболиные ее брови постреливали. Эх, зуб бы вот ей вставить!
— Зубы подлечи, — не удержался Удальцов. — Красавица ведь.
— А где тут у нас? Ты, может, врач зубной? Наведываются иногда. Врач?
— Не врач.
— А то б уважил бы меня. В баньке б попарились. У меня мужик квелый, все пьет и пьет. Поврачуешь, залетный? Че молчишь?
Шутила, но не шутила. И бабы, что рядом стояли, загадочно глядели на него, слушая, о чем шла беседа.
Он пошел от продавщицы заветного корня. Не нашел что ответить. Смешком в спину был одарен. И по ряду торговому смешок пошел.
Вот такой это был северный рыночек.
И вдруг родным в ноздри ударило. Глянул, а это урюк с прилавка окликнул, две горы урюка духом своим позвали. А за горками урючными болтались две знакомые башки, тех самых кавказцев в кепках-аэродромах, с которыми пил «Кьянти» и чачу на пароходе.
Как другу дорогому кивали карабашцы, большеглазые, улыбчивые.
— Эй, стой, эй, подойди! — позвал один из них.
— Тебе совсем за так отвесим, дорогой! — позвал другой.
Удальцов подошел, рад был знакомым лицам.
— Здравствуйте, кунаки. Как торговля идет?
— Не все тут знают наш товар. Кто знает, накидывается. Интеллигенция накидывается. А некоторые даже не знают, что за фрукт им привезли. Слушай, что за места за такие? Совсем дикий народ. Чачу, дорогой, хочешь? Осталась. — И мигом вынырнули из-под прилавка стаканчики, появился бочонок.
— Что ж, ну что ж… — Удальцов не решился обидеть отказом. Взял стаканчик, дал доверху налить себе. — А сами-то, себе-то?
— Старший пусть пьет, а я при товаре, — сказал тот, кто был чуток помоложе.
— Вы братья? — спросил Удальцов.
— Братья. Из Баку, с четвертой Завокзальной. Там карабашцы селятся, если живут в Баку. Но мы вообще-то из Шуши. А там азербайджанцы почему-то теперь живут. Скажи, дорогой, почему? Шуша нашей столицей веками была. Теперь не наш город. Зачем так, а? Ты справедливый человек, щедрый человек, умный человек. Скажи, почему так все?
Верно, а почему? Он мог бы ответить, научился этим ответам по «ящику», всеобщему обучителю, как врать, как пудрить мозги. Он и сам был из тех, кто жил не по-божески, — куда там! И если бы стал сейчас отвечать этим братьям-шушинцам, то что-нибудь красивое бы соврал. Правды не было. Один обман царил в жизни. Ну, эти потянули на себя одеяло, ну, вот эти исхитрились и потянули на себя, отодвинув неудачников. Вот и вся философия жизни, вся арифметика. Он был вроде бы из потянувших одеяло на себя. Исхитрился. Данные были благоприятные у него. Что сила от родителей, что выучка, что связи. Такие, как он, не могли ни с чем остаться, когда начался в стране дележ, перебег всеобщий. Он и не остался.
Но братья-то сейчас от него ждали иных слов. Каких-то все же таких слов, где бы жила справедливость, где бы жило негодование на порядок жизни. Он такие слова, конечно же, выдавить из себя мог, наболтанным был, но это были бы вранье-слова. Парни бы почувствовали, что он врет им. Да, торгуют урюком, всего лишь мелкие торговцы, базарный народец. Но за ними семьи, за ними род, за ними опыт племени. Того самого, которое века и века гонят, вырезают, обирают. Они умны, они с израненными душами живут. Им врать стыдно. А правду сказать, что так было всегда, было и будет, — он не посмел.
— Вот что! — Удальцов возликовал от осенившей его идеи. — Вот что, кунаки! А давайте-ка пир устроим! Я тут к родне заявился, чудесные женщины. Давайте-ка, вот что, давайте-ка мне весь ваш товар. Покупаю чохом. Витамины. Пусть у них будет запас. А мы с вами, вот тут вы мне подсобите, а мы купим сейчас на рынке мяса, баранины, купим все, что вам надо, что скажете, и затеим плов, шашлыки, что-то там еще и еще. Умеете ж! Поможете? У моих родственниц дом богатый, есть сад, да и день удачный. А?!
Закрутилась карусель. Богатый купец объявился на базаре. Знавали эти лабазы с побитыми пузатыми колоннами, с ржавыми, понурыми кровлями, — знавали они эту удаль купеческую. Загулял вдруг какой-то добытчик соли, или леса, или пушнины. Загулял, сорить денежками вздумал. Что ж, ну что ж…
Он был богат, этот нынешний купец, даже купчина, Вадим Иванович Удальцов. Разом, как фарт на золотых приисках встарь, как некая сказочная жила, вдруг им открытая, пришло, прикатилось, навалилось богатство. Он уже не знал точно, а сколько у него денег, каков в целом его капитал. Да как узнаешь, если деньги шли со всех сторон, если они еще и утаиваться должны от налога, от конкурента, от тех, кто шастал с погонами на плечах на таможнях, по городам и весям, чтобы отнять твой барыш, чтобы не в казну взять, а себе пригрести. Делись, мол! Он делился, он крутился, заметал следы, был изобретателен, но вот и вошел в зону опасности, когда понял, что спина у него становится мишенью. Сколько у него было денег, долларов, разумеется? Много. И ему уже не потратить их, он уже зарабатывать стал больше возможных личных надобностей. Но — все приумножал доход. Такова логика его, да и всякого, пусть даже прозрачного, хотя таких не бывает, бизнеса. Денег было в избытке. А спина была в изморози. И потратить вдруг какую-то малость денег на вдруг вот пир в этом городке — затея эта пришлась Удальцову по сердцу. Он себя такого и раньше знал. Его приятели по делам-делишкам тоже были из любителей шикануть, пошвырять деньгами. Не по доброте душевной даже, по иным причинам.
Просто хотелось осуществиться в мечте. Купить мечтал когда-то, в юности там, вот такой дом сказочный. Не нужен ему, а вот сегодня купил. Или яхту завести за тремя морями. Не нужна яхта, но в мечтах-то была. Подавай ему яхту.
