Полымя - Евгений Евграфович Курлов
Их было много.
Они шли десятки веков — фанатики, безумные, иступленные, презирающие жизнь, сильные непоколебимостью своей веры.
В богатых одеждах и рваных рубищах, в раззолоченных тогах, в латах и панцирях, в бархатных баретах и шитых кафтанах, в сверкающих мундирах и суконном платье свободного покроя.
Терновые венцы и белые повязки украшали их голову; красные ленты и грубые веревки обвивались вокруг шеи.
В саванах, в белых саванах двигались торжествующие и ужасные полчища.
Поражали словом и мечом, вдохновенной мыслью и отравленным порохом.
Чудеса творили.
Ненависть и месть заставляли служить благодатному делу любви.
У красных фонарей совершали исступленные молитвы. Себе молились. Кумиру самоотречения приносили себя в жертву.
В предсмертных муках извивались у его холодных, бесчувственных ног.
И шли, шли озаренные закатным багрянцем...
Совы бежали от утреннего света.
Ряды предателей редели.
Кроты уходили в норы.
Грязная моль погибала в голодных корчах.
Рабы сдавались, падали перед долготерпеливым торжеством любвеносцев.
И только необъятное полымя не знало страха.
Неумолимое и всекрушащее подвигалось оно вперед — безразличное к добру и злу, к красоте и безобразию, к ненависти и любви, одинаково смертоносное для кротов и соколов.
Оно сводило на нет вековую работу мучеников — строителей, разоряло светлое здание их грядущего нового царства, подтачивало мир в самом его основании.
Жизнь человека делало бессмысленной и бесцельной.
И гибли в нем сотни и тысячи жизненных бойцов, каждый день, каждый час — безостановочно, бесследно.
Люди гибли.
Гибли сознательно, во всеоружии, в отчаянной схватке с врагом, и гибли, не видя врага, не отдавая себе отчета в его близости и мощи, не желая понять всей опасности разъяренного огненного чудовища, погруженные в свои мелкие дела, низменные счеты и распри.
Люди гибли!
И не было выхода.
Смерть, смерть кругом.
Черные пространства без воздуха, черные шары удушливой копоти, черные тени.
Тянутся бесконечные руки, настигают, схватывают.
Бесноготные, беспалые.
Бежать!.. Некуда.
Жить! — Не стоит.
Не родиться, вернуться в утробу матери, укрыться в ее потайном хранилище! — Нельзя.
Я.
1.
Испокон веков, брошенный беспощадной рукой в самые недра земли, придавленный тяжестью земной коры, тяжестью каменных гор и непроницаемых ледяных глыб, лежал я и задыхался.
И не мог задохнуться.
Длинные ноги были отдавлены, грудь сплюснута, застывшие руки недвижимы.
Только дух жил, только мысль работала.
Исполинские узоры чертила в безграничных пространствах, обнимала миры, проникала в заповедные тайны.
Жила.
Засыпала минутами — утомленная, погружалась в бессознательность, и опять оживала — язвящая и проникновенная.
Но тело болело. Физические муки связывали.
И, в один из величайших духовных подъемов, когда мировая тайна казалась обнажившейся, безграничность измеренной, а стихия порабощенной, когда седая борода разбитого гиганта жалкой, вытертой тряпкой болталась в моей руке, и сам он, старый и сгорбленный, с посиневшим, поджарым телом и большим уродливым животом корчился под ударами фантастической плети и жалобно выл о пощаде — мое я отделилось от меня и пошло в мир.
Гордый, огромный человек вышел в мир, вышел из недр земли, чтобы победить небо.
— Подними рычаг — еле звучал ему вслед мой глухой, измученный голос. Подними рычаг.
Но спасительный рычаг был невидим. Тонкая паутиновая проволока скрыта между грубыми материковыми глыбами.
Надо было острыми искусными пальцами раздвинуть сплоченную массу, тонкими щупальцами уловить едва осязаемое.
Щупальцами все той же мысли, мысли паука, мысли искушенного зверя, движущимся комком нервного волокна.
Позвонки сломать, мозг обнажить, отточенным крючком зацепить за нервный узелок и вытянуть его — живой, трепещущий.
О необъяснимое страдание! О радость светлого обретения!
И он шел, шел вперед — неизмеримый человек, мое я.
К силе, к свету, к освобождению.
К небу! Чтобы опрокинуть это заносчивое, это надоевшее небо.
И тело попрежнему болело.
— Подними рычаг!
2.
Я следил за ним.
Мой взгляд острым соляным раствором прожигал твердую корку материка, делал ее прозрачной, сквозной, и я видел, все видел.
Я радовался его успеху, его возвеличению.
А каждый его промах заставлял мои обнаженные нервы болезненно сокращаться.
И я страдал неизъяснимо.
Я видел его — лучезарного, в белой одежде, в черной одежде, усыпанной сверкающими звездами...
Стол.
Гигантских размеров труба.
Купол неба над головой — звездного, вечернего неба.
Неба — врага, неба — неразгаданного ненавистника.
Смотрит и чертит.
Чертит и вычисляет.
Разгадывает сложные построения при помощи простых вычислений.
Линии на небе, линии на бумаге.
От звезды к звезде проведены черные магистрали.
Сеткой оплетено небо, сеткой окутана земля.
Обозначенное в безграничном пространстве точно обозначено на ограниченном чертеже.
С внешнего сдернуто покрывало. Казавшееся тайной стало доступно многим.
Нутро, нутро только попрежнему скрыто.
— О когда же ты вскроешь нутро!
3.
Вскрывает, вскрывает!
Нет, только подготовляется к вскрытию.
О нажми, рычаг, дай мне вздохнуть свободнее, пошевельнуться, чтобы яснее видеть твои творческие начинания.
Ты забыл обо мне.
Нет! Нет!
Опутали, опутали.
С чертежей перевели на землю.
Уже не воображаемые линии — железные пояса.
Опоясали землю.
Двойным поясом опоясали.
Маленькие люди — черные, загорелые. Комки колоти с светящимися зелеными глазами.
Катятся.
Четыре колеса выковали. Водрузили на них большой чан с водой.
Закрыли чан. Под водой огонь развели.
Закипело неугомонная и пошла бурлить.
Бьет ключом об чугунные стенки.
Наружу рвется и гонит, гонит колеса по бесконечной черной колее.
Дорогу! Человек едет.
4.
Мало, мало этого.
Снова запрыгали юркие шарики. Комочки копоти с светящимися зелеными глазками.
Острые клинья вонзили в сырую землю.
Тонкими нитками ее обвили. Медными нитками.
Голос по ниткам пускают.
И летит голос из одного места в другое, через далекие земли, через широкие моря летит. В горы поднимается, в недра земли проникает.
И хоть живут далеко и не видят друг друга — а, только захотели, и перекинулись словом.
Тише! Люди переговариваются.
5.
— Нажми рычаг.
Вижу, вижу тебя, гордого владыку.
Осиянный мудростью, опоясанный трудом, в венце гордого знания, ты стену из гранитных плит воздвиг у морского берега.
И глупое чудовище бьется об нее своими волнами бессмысленно и бесцельно, разбивая их упрямые пенистые головы.
Разбивает, и опять лезет, движимое стихийной тупостью, не смея нарушить естественного закона.....
Ты гигантскими руками берешь непроходимые болота и выжимаешь из них воду.
Лешие и русалки-болотницы стонут в предсмертных судорогах.
Жерло раскаленного орудия противоставляешь губительной ледяной туче, и огнем и грохотом заставляешь грозного зверя вылиться в жалкую водяную струйку.
Но рука твоя еще не
