Заблуждения - Агата София

Он велел барменше (обращался к ней на «ты», но каким-то образом, в этом обращении слышалось больше приятельского начала, чем превосходства или фамильярности) принести напитки к столику, к которому тут же повел Еву, бережно поддерживая ее под локоть.

Они сделали уже несколько шагов, когда он неожиданно развернул ее внезапным и порывистым движением, и прижал на несколько секунд к себе. Она по инерции уткнулась лицом в его плечо, слезы пролились на пиджак, она видела, как они моментально впитались в ткань, и ей сразу стало легко, от того, что им наконец-то нашлось место и они не мучают ее больше.

Чувство освобождения было до того острым, что она закусила губу, чтобы не застонать. Адам, он конечно сделал это нарочно, отстранил ее от себя, посмотрел ей в лицо и довольно улыбнулся: «Маленькая!» Все было не то. В его улыбке, в интонации, с которой он произнес это странное, раздражающее в последнее время Еву слово, не то. Каждый раз, когда он произносил: «Маленькая», ей слышалось: «Тупенькая».

Во взгляде же его было снисхождение, совершенно не сообразующееся с обстоятельствами. Вот и сейчас, как будто она была в чем-то не права, а он великодушно прощал ей. Что же сейчас он ей прощал, слезы?

Она никогда не была плаксой. Она измоталась. Ева не помнила точно когда это началось, но это никак не заканчивалось: она спала урывками уже целую вечность, потому что боялась. Засыпала – просыпалась в неконтролируемой тревоге.

Не знала, что хуже: проснуться в тишине ночи и испугаться его взгляда, когда он, нависая над ней в напряженной позе, пристально наблюдал за ней, спящей, сам более похожий на страшную рептилию, а не на человека. Или вынужденно слушать его бесконечный монолог, когда ее глаза слипались от усталости и его монотонного голоса, и проваливаясь в блаженное ничто, быть разбуженной его резким и требовательным: «Ты что спишь? Повтори, что я тебе сказал!».

Как ни пафосно это бы прозвучало (начни она действительно кому-то про это рассказывать), спасалась она музыкой. Совершенно разбитая после таких странных ночей, она вставала с постели и накинув халат садилась к роялю.

Придвинув табурет как можно ближе к роялю, она пристраивала тяжелую от сна голову рядом с пюпитром, подложив под нее левую руку, согнутую в локте, и не открывая глаз, начинала правой рукой перебирать прохладные клавиши: соль…соль-фа диез- соль…соль-фа бекар- соль… соль…

Так длилось некоторое время, пока ноты сами по себе не складывались в мелодию, к правой руке добавлялась левая, Ева распрямляла тело, усаживалась на табурете удобнее, и переставая прощать себе «полусонные» небрежности в пассажах, полностью отдавалась исполнению произведения, наполняя звуком себя, комнату, жизнь, забывая обо всем, забывая об Адаме.

IV

Что сказать этому врачу, с чего начать.

С Адамом что-то случилось: поверить в это было легче, чем согласиться.

Приступы внезапной жестоко жалящей иронии в нем сменялись искренним раскаянием, нежностью, одержимой нежностью.

Так устроены все люди: солнце светит – обычное явление, солнце после бури – подарок судьбы.

Когда Адам «очнулся» впервые, Ева, приняла смену его состояния за чудо, за драгоценный дар взамен пройденным испытаниям: Он опустился на колени, и уткнувшись в ее живот лицом, глухо и настойчиво повторял: «Сам не знаю, что на меня нашло!». Она целовала его пальцы, ладони, шептала, что все будет хорошо, что все изменится, что это какое-то ужасное наваждение…

Ева вздрогнула, посмотрела на Михаила Ефимыча – он приготовился слушать ее и ждал. Она должна сказать: она сделала то, что поклялась себе никогда не делать, она – предала Адама.

Густо крашенная белой краской старинная высокая дверь без ручки внезапно открылась (в этой больнице у всех дверей были сняты ручки и все двери запиралась на ключ).

Медсестра не вошла – всунулась в проем половиной тела (еще ей лишние движения делать тут – много чести) и посмотрела не на Михаила Ефимыча, а на стену над его головой.

– Привели, поступившего, Михаил Ефимыч! Вашего, наверное? – эти слова предназначались Еве.

Если бы не адресованный ей вопрос, Ева подумала бы, что медсестра слепая, но – нет, это вероятно профессиональный взгляд, чтобы не впускать через глаза внутрь себя душевнобольных и заодно их родственников, да и врачей – всех.

– Посмотрите на красавчика! Он вас… требует!

Медсестра вышла, щелкнул замок в двери, Ева вскочила со стула, Михаил Ефимыч с интересом посмотрел на нее.

– Мы же не закончили разговор.

– Да! Нет! Мне только надо сказать ему. Пустите меня увидеть его …на одну минуту, пожалуйста.

Михаил Ефимыч рывком поднялся с кресла, и они оказались лицом к лицу. Врач поднял указательный палец, – Ну, так! Я не советую, но… пойдемте.

Против всякой логики, он галантно пропустил Еву вперед, и стал свидетелем того, как при первом же движении ее тела шелковая кофта персикового цвета образовала глубокую и нежную складку на талии с правой стороны, обозначив завидное соотношение с бедрами, все остальные пропорции тела Евы, воображение Михаила Ефимыча дорисовало без особых усилий.

Узкая юбка, модная куртка – пиджак, небрежно перекинутая через руку (он сразу отметил несоответствие стильного костюма и ее бледного, не то чтобы испуганного, но, пожалуй, смущенного лица, без следов косметики), тонкое запястье под слегка свободной манжетой рукава с капелькой аромата селективных духов, – да, бывают дни, когда ему нравится его работа.

Они вошли в огромную залу, судя по унылому внешнему виду также, как и кабинет подвергшуюся неоднократно странному ремонту, который напрочь убил весь первоначальный замысел интерьера. Запахло кислятиной.

Вдоль трех ее стен стояла мягкая мебель: набор из разнокалиберных кресел и диванов. На всей мебели были гобелены, не для того ли, чтобы скрыть убогость потертой обивки или застарелые пятна? От этого все выходило еще хуже – мебель казалась пыльной, нечистой и вероятнее всего, она и была причиной неприятного запаха, наполнявшего залу, несмотря на открытые форточки четырех больших окон с широкими подоконниками, уставленными цветами типа «Тещин язык».

Окна занимали почти всю четвертую стену делая ее подобием зимнего сада, с большим количеством растений, в горшках, кадках и на специальных подставках. Ряд окон заканчивался довольно широким простенком, в котором стояло черное пианино.

Большая двустворчатая дверь в торцевой стене, расположенная ровно напротив той, в которую они вошли, отворилась, из нее вышел Адам и следом за ним санитар.

Адам нисколько не смущаясь врача и медсестры стремительно направился к Еве, она так же сделала шаг ему навстречу: у нее сжалось сердце: больничная пижама не по росту,