На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин
– Знаем. А неужто думаешь, что мы сами не знаем? – отвечал с печи отец Флегонта. – Вчера видели, как она за ним как нитка за иголкой… Да и гостинцы все эти всякие, которые присылала.
– Оставьте, батюшка… – остановил отца Флегонт и, обратясь к Федосье, спросил: – Да ты говори толком и прямо, без утайки: Елена Парамоновна тебя прислала, что ли?
– Нет, нет, сама я, сама… Мою это стол в кухне с песком… У нас всегда стол с песком моют. Так старик велит. Мою, а у самой такое в голове: может быть, они думают, что у старика гордость супротив них; может быть, они думают, что вдова наша из купцов себе жениха думает искать, а против Флегонта Никифоровича какое-нибудь лукавство, так пойду я и скажу им, что ничего этого не бывало и чтоб они не робели.
– Да чего ж нам робеть-то? У нас сын на отличку, – опять дал ответ отец Флегонта.
– Ну, все-таки, милые, они тысячники, а вы по крестьянскому обиходу. Так я вот что скажу: не робейте и не сумлевайтесь, а прямо засылайте сватов.
Федосья даже торжественно махнула рукой.
– Спасибо, спасибо, милушка. Мы и сами так думаем. Со вчерашнего думаем, – подошла к ней мать Флегонта и села с ней рядом.
– Посылайте сватов, и тогда сейчас доброму делу быть, – подтвердила Федосья.
– Чем тебя угощать-то, милушка? Вина у нас нет, вчера все выпили, – продолжала мать Флегонта. – Самовар разве поставить да чайком с вареньем напоить? От вчерашнего есть варенье, осталось.
– Нет, уж на сегодня благодарим покорно. На угощение я в другой раз забегу, а сегодня на минуточку только из дома ушла, чтоб сказать вам, что вот так и так, чтоб вы не забыли и сватались. А теперь покуда прощайте. Побегу домой. Сам после обеда проснется и самовар потребует. Ну, прощайте, милые мои.
– Прощай, прощай, Федосьюшка. Заходи в другой раз. Хорошо попотчуем, – говорила мать Флегонта.
Федосья поднялась с лавки, поклонилась и направилась к двери. Флегонт загородил ей дорогу.
– Постой… – сказал он ей. – Ты вот что… Если ты хочешь сейчас получить от меня двугривенный на кофей… Вот он, двугривенный… – показал он. – Так вот если ты хочешь получить двугривенный, то ты признайся. Ведь тебя сюда Елена Парамоновна прислала?
Федосья замялась.
– Говори, говори. Мы ей не передадим… – продолжал Флегонт.
– Не скажешь? – улыбнулась рябым лицом Федосья.
– Гроб… Могила… – Флегонт ударил себя в грудь.
– Она… Вдовушка… – кивнула ему Федосья и прибавила: – Только ты, бога ради…
– Будь покойна. Ну, вот тебе двугривенный, и иди домой. А я через час у вас буду.
Федосья удалилась.
– Какова вдова-то! – воскликнул с печи отец Флегонта. – Сама сваху засылает. Да это не вдова, а купорос какой-то!
– Оставьте, пожалуйста, батюшка, эти слова, – остановил его сын. – В Петербурге нынче все так. Это уж мода такая. А я теперь, в свою очередь, тоже по-петербургски: никаких сватов засылать не буду. А пойду вот сейчас к ней, отнесу посуду, что вчера для вечеринки брали, и прямо признаюсь ей в любви, как в романах, и буду просить ее руки.
– Постой, постой… А как же насчет приданого-то? – остановил его отец. – Ведь надо все выговорить.
– Вот насчет приданого-то – это действительно… – почесал Флегонт затылок.
– Разве насчет приданого уговариваться со стариком мне и брату Наркису пойти? – предложил отец.
– Нет, нет! Вы все перепутаете. Могу и насчет приданого я сам… С Еленой Парамоновной – насчет любви и законного брака, а со стариком – насчет приданого… Это тоже будет по-петербургски. В Петербурге все так. Старик Размазов – человек вразумительный и все поймет, – закончил Флегонт.
XVIII
Сбираясь идти к Размазовым, Флегонт перед уходом долго плескался перед глиняным умывальником, висевшим в сенях над ушатом, раза три намыливал себе лицо и руки, а затем начал причесываться. Он подобрал волосок к волоску, зачесал на лбу а-ля капуль, закрутил усы в струнку, попрыскался духами, надел серенькую парочку и повязал красный галстук.
– Теперь готов-с… – сказал он, оборачиваясь к отцу с матерью. – Благословите на доброе дело.
– Бог тебя благословит, – отвечал отец. – Иконой уж потом благословим.
– Дай бог тебе, Флегонтушка, дай бог… – проговорила мать и перекрестилась.
Флегонт надел пальто, калоши и, взяв в руки корзинку с посудой, произнес:
– Затем прощайте.
Отец вышел за ним в сени и прибавил:
– Смотри же, все перед стариком выговори, что мы говорили. Да удочку-то получше закидывай. Выловишь побольше, тебе же лучше будет. Запрос в карман не лезет, а после запроса и поторговаться можно.
Елена Парамоновна была уже предупреждена Федосьей о предстоящем приходе Флегонта, оделась в шелковое платье и сидела в чистой горнице на диване и то и дело смотрелась в зеркало. Она подрумянилась немного, сорвала цветок красной герани, растущей на подоконнике в горшке, и держала его в руке, время от времени нюхая. От ожидания сердце ее усиленно билось.
Но вот в прихожей звонок. Она вздрогнула и поправила платье. В прихожей шаги, сбрасывание с ног калош и тихий разговор с Федосьей.
– Кто там?! – крикнула она наконец.
– Это я, Елена Парамоновна, Подпругин, – откликнулся Флегонт и вошел в горницу с корзинкой посуды.
Она в последний раз взглянула на себя в зеркало, поправила прядь волос на голове, облизнула губы и поднялась с дивана.
– Здравствуйте. Все ли в добром здоровье? – проговорил Флегонт.
– Мерси, – отвечала она.
– Первым делом позвольте возвратить вам посуду. Все в целости и сохранности. Вот, пересмотрите.
Он поставил корзинку на стул.
– Садитесь, пожалуйста… – предложила вдова и сама села.
– Мерси. Но вы прежде пересмотрите посуду, – сказал Флегонт.
– Зачем? Мы и так вам верим. Вы не мазурики какие-нибудь.
– Нет, я к тому, что я уж в ресторане приучен к порядку: счетом посуду принимаем и счетом ее возвращаем. Здоровы ли папенька с маменькой?
– Спят после обеда. Разоспались что-то. А Федосья уж и самовар поставила. Вот сейчас будем чай пить.
– Не болит ли у вас головка после вчерашнего, Елена Парамоновна? – спросил Флегонт.
– У меня? Да разве я пила что-нибудь!
– Нет, от шуму. Шум ведь был. Серая публика. Опять же, эти пьяные мужики, которые приходили водки просить. Вот я из-за чего спрашиваю.
– Да ведь
