Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов

Марку стало жаль ее. Он начал ее ласкать и носить ей пищу.

Я увидал лисицу уже несколько дней спустя после первого знакомства ее с Марком и меня удивило необыкновенно мягкое, матерински-нежное выражение глаз, каким она встретила Марка. Что то чистое и благородное, пожалуй, даже одухотворенное было в этом взгляде.

Нога ее не совсем зажила. Она все еще лежала.

Она испугалась меня и, вся задрожав, сделала движение, чтобы подняться с места.

Но как только Марк подошел к ней, она сейчас же успокоилась, приподняла хвост и стала ласкаться и к Марку, и ко мне...

Не менее несчастны и жалки были маленькие птички в гнезде под большим камнем — как и лисица, хищники — серые с большими, открытыми клювами и когтями на лапах, оставленные матерью, погибшей, наверное, где-нибудь в поисках за кормом.

Гнездо было невдалеке от нашего дома, и к нему Марк бегал несколько раз в день. Мне также были представлены маленькие птенцы.

Марк кормил их чем только мог.

Тучи

И протекала безмятежная и красивая жизнь.

И я не заметил, как начало останавливаться ее течение, как черные контуры туч стали обрисовываться в безоблачно ясном пространстве.

21.

Марк вернулся поздно с прогулки.

Мы сели ужинать. Он по обыкновению говорил много, рассказывал мне свои дневные похождения.

Но мне показалось, что речь его в этот вечер была какая то чересчур живая, сбивчивая. Ей не хватало обычной систематичности и ясности изложения.

И глаза Марка блестели тревожно и лихорадочно.

Я не придал этому особенного значения, тем более, что он скоро лег спать и заснул...

Ночью меня разбудил крик Марка.

Он точно боролся с кем то во сне, угрожал кому то и звал на помощь.

Я подошел, чтобы разбудить его, но увидел, что глаза его были широко открыты. Он не спал. Голова его горела.

— Марк! Марк! Что с тобой? — спросил я тревожно.

Но он не ответил мне.

Взгляд его был устремлен куда то вперед в пространство, где он видел, вероятно, что-нибудь страшное, потому что дрожал и продолжал вскрикивать.

Я совершенно растерялся, решительно не зная, что делать с ним, чем помочь.

Ночь тянулась, мучительная, бесконечная. Отдельные вскрикивания Марка перешли в тревожный несвязный разговор. Он вспоминал о больной лисице, потом о птицах, рассказывал про какую то комнату, постоянно упоминая мое имя, сливал все это вместе. Засыпал на минуту, тяжело дышал и опять просыпался и начинал бредить...

К утру бред прекратился. Но тело ребенка пылало. Он жаловался на головную боль и озноб. Ясно было, что он болен и сильно болен.

Ему была необходима медицинская помощь. Я не имел права дольше медлить. Я должен был нести его к врачу. Иначе... кто знает? Моему отчаянию не было границы. Я целый день думал, что предпринять.

Поселок был далеко от пустыни. Дорога сюда отняла у меня больше недели.

И все-таки, к вечеру, видя, что Марку делалось все хуже, что он опять впадал в бессознательное состояние — я пришел к определенному решению. Взял на руки больного сына, окутал его, чем мог, и двинулся по направлению к поселку.

22.

Какая была ужасная ночь!

Начиналась гроза. Вихрь несся по пустыне и забрасывал мне горячим песком глаза.

Было душно и темно. Гремели сухие раскаты грома. И в ответ им, вокруг меня, вокруг нас слышались глухие, злобные шепоты, шепоты духов пустыни, отшельников, смеявшихся мне в лицо.

Они отрешились от всего земного во имя одной идеи. А я? Я не выдержал искуса. Я нес в руках это человеческое, земное — сына, которого любил больше всего на свете, ради которого готов был на какую угодно жертву.

— Он умрет, — различил я возле себя чей то старческий, отвратительный голос.

И со злобой и отчаянием я ответил:

— Нет, он будет жив.

— Ты купишь его жизнь ценой будущей славы пророка и вождя? — спрашивал опять тот же голос.

Рядом со мной шел человек, высокий, бледный, со старческим лицом, окаймленным седой бородой, с черными ястребиными, как свечки горящими, глазами.

Его фигура была огромна, но очертания ее неопределенны и расплывчаты.

Я понял, что это он задавал мне грязный и лукавый вопрос, и ответил с презрением:

— Я не дорожу славой.

Он остановился и холодной, бесформенной рукой взял меня за руку.

— Ты пожертвуешь для спасения его жизни своим пребыванием в пустыне? Ты отречешься от великой созерцательной жизни, от служения духу и красоте? Ты остановишь работу своей безграничной мысли и посвятишь себя его воспитанию в городе? Ты будешь учить его школьной мудрости и жить интересами его маленькой жизни? — продолжал старческий голос — неумолимый, как огонь и звонкий, как металл, — потому что, когда он вырастет и начнет понимать тебя, ты умрешь!

— Я не дорожу жизнью, — отвечал я, — лишь бы он жил, а теперь пусти меня, мне нужно спешить.

Я хотел освободиться от его руки. Но он не отнимал ее и, продолжая смотреть мне в глаза пронзительным, ястребиным взглядом, проговорил:

— Ты пожертвуешь плодами своего творчества? Той огромной пользой, какую принесет человечеству новое учение, над созданием которого ты работаешь и которое создашь? Ты заметешь след, оставляемый твоей жизнью в мировом существовании, ради... спасения его жизни?

Я остановился. На секунду почувствовал в груди как будто колебание, как будто сомнение, боль...

Но чувство это было мимолетно. Твердо и уверенно я отвечал:

— Да.

...Буря утихла.

Как бешеные помчались по небу остатки уплывавших туч.

Стало светло кругом. Звезды и месяц зажглись.

Мягким, спокойным сиянием светилась пустыня.

Человек, говоривший со мной, исчез, растворился в воздухе. И только след его холодного прикосновения еще долго леденил мне тело.

Я склонился к Марку.

Он тихо лежал на моих руках и смотрел на меня большими ясными глазами.

Странный прилив радости наполнил мое сердце, точно луч надежды блеснул особенно ярко, точно опасность была далеко.

Я наклонился к нему и тихо сказал:

— Ты любишь меня?

И едва слышно, но горячо он ответил:

— Да.

Он не бредил, не плакал в эту тяжелую, безумную ночь пути. Он находился в полусонном, полусознательном состоянии. Только тело его горело и по временам он тяжело переводил дыхание.

23.

Да. Это было сказано с полным сознанием и решимостью.