Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов
И молодые птицы, наверное, окрепли настолько, что могли покинуть неприютную пустыню.
Я один.
Но ведь я хотел быть один?
Разве гордый дух ищет сочувствия?
В уединении, глаз на глаз с собой, переживает он горечь страдания. В себе же почерпает и утешение.
Только нет, нет! Я не хочу утешения.
Рабы
Вечером бледные фигуры отшельников поднимаются из земли и бесшумно бродят по пустыне.
Их вид благодушного смирения раздражает меня.
Они смирились перед тем, с чем надо бороться путем непрестанного упорного протеста, кропотливой работы и знания и, наоборот, с ожесточением давили всякое проявление свободного духа.
В случайности, в дикой необузданной силе стихии — они видели разумный промысл и, как беспомощные дети, отдавались ему в руки.
Близорукие рабы! Во что превратилось бы человечество, если бы последовало их примеру?!
Осень
Наступала осень.
В пустыне делалось холодно. Теплый южный ветер сменился ледяным дыханием севера.
Я ушел в поселок.
Возвращение
В своем старом маленьком домике я живу один.
Днем я нахожу забвение в тяжелой физической работе, а ночью кричу от душевной боли, зову Марка и... проклинаю.
35.
В безумных ночных мечтаниях мне представляется иногда, что все более сильные, более выдающиеся духом и мыслью люди, люди света и разума сплотились и, сообща сделав огромное усилие воли, — победили смерть, пересилили ее.
Само-собой исчезли убийства, казни, преступные проявления человеческой жестокости.
Самое страшное из насилий — смерть — пало!..
Но к утру я уже ясно вижу всю беспочвенность одиноких томительных мыслей, породивших отрадную грезу.
ТРЕТИЙ ПОЛЕТ
Ничего нет
Ничего кругом! Все устои рушились.
С одной стороны отвратительная, безумная маска смерти, из-за угла подстерегающей свои жертвы, готовой во всякую минуту вырвать у человека самое дорогое и любимое, с другой — грозная и глупая стихия, страшная суровой и грубой жестокостью, бессмысленной случайностью своих неразгаданных законов.
Несносные лица людей ненужно сочувствующих, фарисейски соболезнующих. Фарисейски, потому что за притворными слезами, в глубине сердца у каждого затаенная радость, что не его хлопнуло, что не он попал в тираж, а другой; ему же есть еще время попользоваться жизнью, покупаться в своих мелких интересах, пока беспощадная рука всемогущего господина не тронет и его.
Но он старается умилостивить владыку. Он прославляет его в гимнах, строит жертвенники, несет ему в капище свои последние гроши.
Он всю жизнь униженно молился владыке, а я... поносил...
И я наказан.
И мелкие холопы, в близоруком ничтожестве, радуются силе своего господина!
Какой ужас! Какая тина! Пустота вокруг! Вокруг ничего нет. Все проходящее, все колеблющееся, все ненадежное.
Все! Все!..
Новый мир
Все проходящее, все колеблющееся, все ненадежное. Все...
Полно! Так ли?
А я сам? Мой духовный мир? Моя высокая индивидуальность?
Ведь они остались при мне?
И с тайной надеждой, с радостью бедняка, случайно обретшего золото, человека, попавшего, наконец, на верный след чего-нибудь дорогого утраченного, я говорил: — да. Они при мне. Я — при себе. Пусть я потерял все, чем дорожил и к чему был привязан, пусть отчаялся в жизни, любви, в справедливости; пусть мои верования обмануты — в моем внутреннем я ничего от этого не изменилось. Оно осталось тем же. Тем же высоким, кристаллически чистым, способным к духовному восприятию.
И в нем мое утешение, быть может, смысл моей жизни.
Точно также я мыслю, точно такие же беспредельные горизонты открываю перед собой...
Великое обретение
Я обрел себя.
Сначала, в сутолоке повседневных событий, потом, среди красок ласкающей природы — я не замечал себя. Пестрые и крикливые, нежащие и возбуждающие — они заслоняли от меня мое духовное существо.
И они казались мне значительнее.
Мне казалось значительным то, что делалось вне меня, а того, что жило внутри, я не замечал.
В погоне за созданием руководящего жизненного идеала, я не видел, что сам по себе я уже составлял законченную идею, перл создания, что я носил в себе целый мир — сложный, утонченный, возвышенный.
Я
Я стал углубляться в себя.
Какие сокровища мысли, какие тонкие изветвления чувств были во мне сокрыты!
Как неутомимый рудокоп, как жадный золотоискатель — слой за слоем снимал я наносные элементы со своего внутреннего я и очищал ценный блестящий металл, сверкающий и чистый.
Кое-где, правда, по нем надо пройтись еще опытным напильником мастера, кое-что отшлифовать, кое-что расплавить и перелить в новую форму, потому что то, чего я не любил в людях, держалось еще в известной мере во мне; но я мог работать и исправлять.
Я мог совершенствоваться.
Передо мною была вся жизнь!
И я
Вся жизнь впереди...
Мне ничего не надо в смысле житейского устроительства. Я ничего не ищу и ни к чему не привяжусь.
После потери Марка я не могу уже ни к чему привязаться.
Страшный выкуп внесен за мою духовную независимость.
Мое ценное время свободно, насущный хлеб я найду в небольшой доле физического труда, а затем буду мыслить, нравственно совершенствоваться, буду познавать себя.
Я уйду в свою внутреннюю глубину.
Еще я
Какая ширь кругом!
Из своей маленькой комнатки я проникаю за далекие грани миров.
Нет картины, нет краски, звука или ощущения, которых я не мог бы воспроизвести в своей всеобъемлющей мысли.
Мне все доступно. Каждый предмет, малейшее жизненное явление я вскрываю острым лезвием своего духовного взора, для которого все открыто и ясно.
Я стою на вершине человеческого блаженства и у меня нет желаний, потому что я обладаю всем, чего только может желать человек.
В самом деле, к чему стремится возвышенный дух?
К правде? К добру? К красоте или мудрости?
Но я являюсь сам олицетворением этих понятий.
К любви?
Но я люблю с такой силой, какой едва ли может быть противопоставлена другая, равная!.. Я люблю себя, люблю мир, люблю память моего погибшего Марка! У меня нет низменных человеческих стремлений. Я убил их в себе.
Однако, если бы и они до сих пор владели мной — они были бы удовлетворены всецело.
Богатство, половая страсть, слава...
Но нет таких сокровищ в мире, которых бы я не мог себе представить здесь, в
