Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов
Марк в пустыне
Марк непосредственно отдался обаянию природы.
Целыми днями он скитался по горам, разыскивал цветные камушки, бегал за бабочками. Рвал оригинальные, чахлые и сухие цветы пустыни и делал из них букеты и венки.
Ни времени, ни расстояний для него не существовало. Он забывал о пище, и больших трудов стоило иногда вернуть его домой, чтобы покормить.
И то он не оставался есть дома, а брал с собой еду и бежал опять в поля, возбужденный, счастливый.
Это был какой то праздник, светлый пир, бесконечно прекрасная и чистая оргия единения человека с природой, венчальная мелодия, не замутненная разнузданными звуками предвкушаемого разврата.
К вечеру Марк возвращался домой усталый, запыхавшийся, нагруженный обильным запасом разных мелких камушков, травок, насекомых — всего, что из виденного в течение дня казалось ему самым интересным и достойным внимания и что он мог взять с собой. Ложась, Марк клал в свою постель эти достопримечательности пустыни и долго рассказывал мне историю каждого камушка, каждого жучка: где, когда и при каких обстоятельствах он их нашел.
И, рассказывая, засыпал, улыбающийся, счастливый, мечтающий о том, куда пойдет и что будет делать завтра.
И я радовался, глядя на него, и любил его и привязывался к нему все сильнее.
16.
Наш дом, как громко называл Марк место нашего жилья, представлял из себя небольшую деревянную хижинку, которую я смастерил из нескольких деревьев.
Из листьев и сучьев я устроил постель для себя и для Марка. Большой, высокий и сверху плоский камень в углу хижины служил нам столом, на котором мы ели и где я изредка писал, отмечая на бумаге перемены своего настроения, картинки нашей отшельнической жизни, новые мысли и выводы, приходившие мне иногда в голову во время продолжительного бездействия и одинокой созерцательной жизни... Вдохновение часто овладевало мною.
Я обнимал мир мыслью, проникал в его глубины и шел дальше, к другим недоступным мирам, в чарующую область фантазии, в заповедные выси сказки — прекрасной, ласкающей и безобидной.
И ничего другого не нужно нам было — мне и Марку.
Мы жили полным темпом сильной, здоровой и молодой жизни, одухотворенной и прекрасной. И кажущиеся неудобства убогой обстановки нашего жилища были для нас более, чем незначительны. Мы их не видели. С высоты духовного подъема ничтожными и мелкими казались физические лишения.
17.
Самое счастливое время жизни — возраст пяти, шести лет.
Дальше идет книга — сухая, тяжеловесная, страшная своей скучной непонятностью. Школа с ее повседневными заботами, мелкими огорчениями, постоянно уязвляемым самолюбием и серой обстановкой, тоску нагоняющим видом желтых скамеек и черных парт...
Дальше — уныние, замкнутая комнатная передача балласта необходимых знаний, среди которых действительно необходимых очень мало, а больше бесполезного, рутинного, давно отжившего, рассчитанного лишь на поддержание старых форм общественной жизни. Лишняя перегородка на пути к истинному духовному росту индивидуального человека.
В пять, шесть лет знания непосредственно воспринимаются от окружающей жизни и чувствительный, начинающий развиваться интеллект ребенка поглощает их незаметно с удовольствием, без всякого труда и насилия; каждый день, каждый час жизни открывает какой-нибудь новый горизонт, неиспытанное до сих пор ощущение, невиданное зрелище, за которое с жадностью хватается маленькое существо, которым всецело живет несколько мгновений. И оставляет, натолкнувшись опять на что-нибудь другое — новое и неизведанное.
Марк поступал именно так.
Огромное пространство пустыни, ее своеобразная природа давали массу различных ощущений, открывали множество разнородных явлений перед ребенком. И он с каждым днем ближе знакомился с ними, глубже и разностороннее проникал в них пытливым умом и, на моих глазах, становился взрослее и опытнее.
Причудливые очертания гор, громадные серые камни, золотистый песок и горячие столбы раскаленной пыли — стремительные, жадные, хотя и не очень большие смерчи — уже не удивляли его, представляя для него явление вполне обычное.
Обычными казались ему и змейки, и жучки, и бабочки, поражавшие его сначала пестротой своих красок, вычурностью форм.
От общего он переходил к частностям. Стал различать их разнообразные виды, наблюдать их жизнь, каждого в отдельности.
Он часами следил за тем, что~они делали, чем питались, как жили.
И каждое мелкое наблюдение получало место в богатой памяти ребенка, образовывая ценный, девственный запас полезных, свободно воспринятых знаний.
Праздник жизни
Иногда, отрываясь от своей одинокой созерцательной работы, беспрестанной работы мысли, я разделял с Марком его прогулку. И для Марка, и для меня эти часы, проводимые вдвоем, среди пустыни где нибудь у отдаленного ручейка, под деревом, у большого камня или заброшенной пещеры — составляли праздник, милый и веселый.
Чистый, прозрачно чистый воздух, приветливое солнце, радостная песня редко, случайно пролетающей птицы, и тишина кругом, немая, таинственная тишина...
Мы оба чувствовали благодатную ласку природы. Она одинаково бодрила нас, пробуждала в нас чувство беспредельной любви к окружающему миру и ко всему живущему в нем.
Марк понимал меня и я понимал Марка.
Разница возрастов сглаживалась, уничтожалась. Братья-сверстники шли рука об руку по светлому жизненному пути.
Жить! Жить!
Никакой тени сомнения!
Мы любили жизнь, как обаятельную радость, как тонкую гармонию облагороженного чувства и здоровой красоты.
И друг друга мы любили нежно, беззаветно. Мы составлили одно нераздельное целое. В нас жила одна душа, одно отражение всесветной радости объединяло нас.
— А ты знаешь, почему сегодня так ярко светит солнце? — обращался ко мне Марк с одним из своих бесконечных вопросов.
И у меня был готов ответ. Я знал, отчего солнце светило так ярко, я сам только что думал об этом.
— Оно светит для всего окружающего, для нас с тобой, чтобы мы сильнее могли радоваться его свету и жизни, — отвечал я.
А то я, отдавшись обаянию разлитых кругом красок, тепла и запахов, останавливался в восторге и спрашивал его.
— Ты понимаешь это? Ты чувствуешь?
Он внимательно смотрел своими большими, выразительными глазами, опушенными длинными ресницами, и сосредоточенно говорил:
— Да.
Друзья Марка
У Марка были друзья.
Подстреленная лисица, которая, вероятно, спасаясь от охотника, случайно забрела в пустыню и осталась здесь, не будучи в состоянии бежать дальше.
Марк наткнулся на нее в одну из своих прогулок. Она лежала под кустом и тяжело дышала. У ней в верхней части ноги была большая рана, и с трудом, вытягивая морду, лисица зализывала рану языком.
